актуальність насамперед

 

 

Times of Ukraine

 

 

actuality first

 

 

 

 

 

 

 

The Open

Social Tribune

 

 

 

 

Відкрита

Громадська

Трибуна

Головна - Home

 

 

 

 

 

Реклама у нас | Пишите нам

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Books of U - Книги

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Автор: Николо Макиавелли

Название: Государь

Николо Макиавелли - его светлости Лоренцо деи Медичи

     Обыкновенно, желая снискать милость правителя, люди посылают ему  в дарто, что имеют самого дорогого,  или  чем надеются  доставить  ему наибольшееудовольствие,  а именно:  коней, оружие,  парчу, драгоценные камни и  прочиеукрашения,    достойные    величия   государей.    Я   же,    вознамерившисьзасвидетельствовать мою преданность Вашей светлости, не  нашел  среди  того,чем  владею, ничего более дорогого  и  более ценного, нежели познания  мои втом,  что  касается деяний  великих  людей,  приобретенные мною  многолетнимопытом в  делах настоящих  и непрестанным  изучением  дел  минувших. Положивмного времени  и усердия на обдумывание того, что я успел узнать, я заключилсвои размышления в небольшом труде, который посылаю в дар Вашей светлости. Ихотя я полагаю, что сочинение это недостойно предстать перед вами, однако жеверю, что по своей снисходительности вы удостоите  принять его, зная, что нев моих силах преподнести вам дар больший, нежели средство в кратчайшее времяпостигнуть то,  что сам  я узнавал ценой  многих опасностей  и  тревог. Я незаботился  здесь  ни о красоте  слога, ни о  пышности и звучности слов, ни окаких внешних украшениях и затеях,  которыми  многие  любят  расцвечивать  иуснащать  свои  сочинения,  ибо  желая,  чтобы  мой  труд  либо  остался   вбезвестности, либо получил признание  единственно  за необычность и важностьпредмета. Я желал бы также, чтобы не сочли дерзостью то, что человек низкогои ничтожного звания берется обсуждать и направлять  действия  государей. Какхудожнику, когда  он рисует пейзаж, надо спуститься в долину, чтобы охватитьвзглядом холмы и горы, и подняться в гору, чтобы  охватить взглядом  долину,так и здесь: чтобы постигнуть  сущность народа, надо быть государем, а чтобыпостигнуть природу государей, надо принадлежать к народу.

     Пусть же Ваша  светлость примет сей скромный дар с тем  чувством, какоедвижет мною; если вы соизволите  внимательно прочитать и обдумать  мой труд,вы ощутите, сколь безгранично я желаю Вашей светлости  того величия, котороесулит вам судьба и ваши достоинства.  И  если  с той вершины, куда вознесенаВаша  светлость, взор ваш когда-либо  обратиться  на ту  низменность,  где яобретаюсь,  вы увидите, сколь незаслуженно  терплю я  великие  и  постоянныеудары судьбы.

 

     СОДЕРЖАНИЕ     Глава I. Скольких видов бывают государства и как они приобретаются     Глава II. О наследственном единовластии     Глава III. О смешанных государствах     Глава  IV. Почему царство  Дария, завоеванное  Александром, не воссталопротив преемников Александра после его смерти     Глава V. Как управлять городами или государствами, которые, до того какбыли завоеваны, жили по своим законам     Глава VI. О новых государствах,  приобретаемых собственным оружием  илидоблестью

     Глава  VII.  О  новых  государствах,  приобретаемых чужим  оружием  илимилостью судьбы     Глава VIII. О тех, кто приобретает власть злодеяниями     Глава IX. О гражданском единовластии     Глава X. Как следует измерять силы всех государств     Глава XI. О церковных государствах     Глава XII. О том, сколько бывает видов войск, и о наемных солдатах     Глава XIII. О войсках союзнических, смешанных и собственных     Глава XIV. Как государь должен поступать касательно военного дела     Глава XV. О том, за что  людей, в особенности государей, восхваляют илипорицают.

     Глава XVI. О щедрости и бережливости.

     Глава XVII. О  жестокости и  милосердии  и о  том,  что лучше:  внушатьлюбовь или страх.

     Глава XVIII. О том, как государи должны держать слово.

     Глава XIX. О том, каким образом избежать ненависти и презрения.

     Глава XX. О том, полезны ли крепости,  и многое  другое, что  постоянноприменяют государи.

     Глава XXI. Как надлежит поступать государю, чтобы его почитали.

     Глава XXII. О советниках государей.

     Глава XXIII. Как избежать льстецов.

     Глава XXIV. Почему государи Италии лишились своих государств.

     Глава  XXV. Какова  власть судьбы  над  делами людей  и  как  можно  ейпротивостоять.

     Глава XXVI. Призыв овладеть Италией и освободить ее из рук варваров.

 

     ГЛАВА I

     СКОЛЬКИХ ВИДОВ БЫВАЮТ ГОСУДАРСТВА И КАК ОНИ ПРИОБРЕТАЮТСЯ

     Все государства,  все  державы,  обладавшие или обладающие  властью надлюдьми,  были  и  суть  либо  республики,   либо  государства,   управляемыеединовластно. Последние могут быть либо унаследованными -- если род государяправил долгое время, либо новыми. Новым  может быть либо государство в целом--  таков  Милан  для  Франческо Сфорца; либо  его  часть,  присоединенная кунаследованному государству  вследствие  завоевания -- таково Неаполитанскоекоролевство для короля  Испании.  Новые  государства  разделяются на те, гдеподданные  привыкли  повиноваться  государям, и  те,  где  они  искони  жилисвободно;  государства  приобретаются либо  своим, либо чужим оружием,  либомилостью судьбы, либо доблестью.

 

     ГЛАВА II

     О НАСЛЕДСТВЕННОМ ЕДИНОВЛАСТИИ

     Я  не  стану  касаться  республик,  ибо подробно говорю о  них в другомместе.  Здесь  я  перейду  прямо  к   единовластному  правлению  и,  держасьнамеченного выше порядка, разберу, какими способами государи могут управлятьгосударствами и удерживать над ними власть.

     Начну с  того, что наследному государю, чьи подданные успели сжиться  справящим домом, гораздо легче удержать власть, нежели новому, ибо для  этогоему достаточно  не преступать обычая предков и в последствии без поспешностиприменяться  к  новым  обстоятельствам.   При  таком  образе  действий  дажепосредственный правитель  не утратит власти,  если только не будет  свергнутособо могущественной и грозной силой, но  и в этом случае он  отвоюет властьпри первой же неудаче завоевателя.

     У нас  в  Италии  примером  может  служить герцог  Феррарский,  которыйудержался у власти после поражения, нанесенного ему венецианцами в 1484 годуи папой Юлием в 1510-м, только потому, что род его исстари правил в Ферраре.

Ибо у государя, унаследовавшего власть, меньше причин и меньше необходимостипритеснять подданных, почему они и платят ему большей любовью, и если он  необнаруживает  чрезмерных  пороков,  вызывающих   ненависть,  то  закономернопользуется  благорасположением  граждан.  Давнее  и преемственное  правлениезаставляет  забыть  о  бывших  некогда переворотах и вызвавших их  причинах,тогда как всякая перемена прокладывает путь другим переменам.

 

     ГЛАВА III

     О СМЕШАННЫХ ГОСУДАРСТВАХ

     Трудно удержать  власть  новому государю.  И  даже наследному государю,присоединившему новое  владение -- так,  что  государство становиться как бысмешанным,-- трудно удержать над ним власть,  прежде всего вследствие той жеестественной  причины, какая вызывает перевороты во всех новых государствах.

А  именно: люди,  веря, что новый правитель окажется лучше, охотно  восстаютпротив старого, но вскоре они на опыте убеждаются, что обманулись, ибо новыйправитель  всегда  оказывается хуже  старого. Что  опять-таки естественно  изакономерно, так как завоеватель притесняет новых подданных, налагает на нихразного  рода повинности и обременяет их  постоями войска, как это неизбежнобывает  при  завоевании.  И  таким  образом  наживает  врагов  в  тех,  когопритеснил, и  теряет дружбу тех, кто способствовал завоеванию, ибо не  можетвознаградить их в той степени, в какой они ожидали,  но не может и применитьк ним крутые меры, будучи им обязан -- ведь без их помощи он не мог бы войтив страну, как бы ни было сильно его войско. Именно  по этим причинам ЛюдовикXII,  король  Франции,  быстро  занял  Милан  и также быстро его  лишился. Игерцогу  Людовико  потому  же  удалось в тот  раз отбить Милан  собственнымисилами. Ибо народ, который сам растворил перед королем ворота,  скоро понял,что обманулся в своих упованиях и расчетах, и  отказался терпеть гнет новогогосударя.

     Правда,  если мятежная  страна  завоевана повторно,  то государю  легчеутвердить в ней свою власть, так как мятеж дает ему повод с меньшей оглядкойкарать виновных, уличать  подозреваемых, принимать  защитные меры в наиболееуязвимых  местах. Так в первый раз Франция сдала Милан, едва герцог Людовикопошумел  на его границах, но во второй раз Франция  удерживала  Милан до техпор, пока на нее не ополчились  все итальянские государства и не рассеяли, ине  изгнали  ее  войска  из  пределов  Италии,  что  произошло по  причинам,названным выше.  Тем не  менее,  Франция  оба  раза потеряла  Милан. Причинупервой неудачи короля,  общую для всех подобных случаев, я  назвал; остаетсявыяснить причину второй и разобраться  в том, какие средства были у Людовика-- и  у  всякого на  его месте,-- чтобы упрочить  завоевание верней, чем этосделала Франция.

     Начну  с  того,  что   завоеванное  и   унаследованное  владения  могутпринадлежать либо к одной стране и иметь один язык, либо к разным  странам ииметь  разные  языки.  В  первом  случае удержать  завоеванное  нетрудно,  вособенности если новые подданные и раньше  не знали  свободы. Чтобы упрочитьнад  ними  власть,  достаточно искоренить  род прежнего  государя,  ибо  приобщности обычаев  и сохранении старых порядков ни  от чего  другого не можетпроизойти  беспокойства.  Так, мы знаем, обстояло дело в Бретани, Бургундии,Нормандии и Гаскони, которые давно  вошли в состав Франции; правда, языки ихнесколько  различаются,  но  благодаря сходству обычаев они мирно  уживаютсядруг с другом. В  подобных случаях завоевателю следует принять лишь две мерыпредосторожности:  во-первых, проследить за тем, чтобы род прежнего государябыл  искоренен,  во-вторых,  сохранить  прежние законы  и  подати  --  тогдазавоеванные  земли  в кратчайшее  время  сольются в  одно  целое с  исконнымгосударством завоевателя.

     Но  если  завоеванная  страна отличается  от  унаследованной  по языку,обычаям и порядкам, то тут удержать власть поистине  трудно, тут требуется ибольшая удача, и большое искусство. И одно из самых верных и  прямых средствдля  этого  --  переселиться  туда  на  жительство.  Такая  мера  упрочит  иобезопасит  завоевание --  именно так  поступил  с Грецией  турецкий султан,который, как бы ни старался, не удержал бы Грецию в своей власти, если бы неперенес  туда  свою  столицу.  Ибо,  только живя в  стране,  можно  заметитьначинающуюся смуту  и своевременно  ее пресечь,  иначе узнаешь о ней  тогда,когда она зайдет так далеко, что поздно будет принимать  меры. Обосновавшисьв  завоеванной   стране,   государь,  кроме  того,  избавит  ее  от  грабежачиновников, ибо подданные получат возможность  прямо взывать к суду государя-- что даст послушным больше поводов любить его, а непослушным -- бояться. Иесли кто-нибудь  из соседей замышлял нападение, то теперь он проявит большуюосторожность,  так что  государь едва ли  лишится завоеванной  страны,  еслипереселится туда на жительство.

     Другое  отличное  средство  --  учредить в  одном-двух  местах колонии,связующие новые земли  с государством завоевателя. Кроме этой есть лишь однавозможность  --  разместить  в  стране  значительное количество кавалерии  ипехоты.  Колонии  не  требуют  больших издержек, устройство и  содержание ихпочти ничего не стоят государю, и разоряют  они лишь тех жителей, чьи поля ижилища отходят новым поселенцам, то есть  горстку  людей, которые, обеднев ирассеявшись по  стране,  никак не смогут повредить  государю; все же  прочиеостанутся в стороне  и  поэтому  скоро успокоятся, да, кроме того, побоятся,оказав  непослушание, разделить  участь разоренных  соседей. Так что колониидешево  обходятся  государю, верно  ему  служат  и  разоряют  лишь  немногихжителей, которые,  оказавшись  в бедности  и рассеянии,  не смогут повредитьгосударю.  По  каковому  поводу  уместно заметить,  что людей  следует  либоласкать, либо изничтожать, ибо  за  малое зло человек может  отомстить, а забольшое  -- не  может;  из чего  следует, что наносимую человеку обиду  надорассчитать так, чтобы не  бояться мести. Если же вместо  колоний поставить встране  войско,  то  содержание его обойдется гораздо дороже и поглотит  вседоходы   от  нового  государства,  вследствие  чего  приобретение  обернетсяубытком; к тому же от  этого пострадает гораздо больше людей, так как постоивойска обременяют все население, отчего каждый, испытывая тяготы, становитсяврагом  государю,  а так  же  враги  могут  ему  повредить,  ибо  хотя они ипобеждены, но  остаются  у  себя  дома. Итак,  с какой  стороны ни  взгляни,содержание подобного гарнизона вредно, тогда как учреждение колоний полезно.

     В  чужой по обычаям и языку стране завоевателю следует также  сделатьсяглавой и защитником более слабых соседей и постараться  ослабить  сильных, акроме того, следить за тем,  чтобы  в страну как-нибудь не проник чужеземныйправитель,  не  уступающий  ему  силой.  Таких  всегда призывают недовольныевнутри страны по  избытку честолюбия или из страха,-- так  некогда римлян  вГрецию  призвали  этолийцы,  да  и во  все другие страны их  тоже  призывалиместные жители.  Порядок же вещей таков, что,  когда могущественный государьвходит  в страну, менее  сильные  государства примыкают к нему -- обычно  иззависти  к  тем, кто  превосходит их силой --  так  что  ему  нет надобностисклонять их в свою пользу, ибо они сами охотно присоединятся к созданному имгосударству. Надо только не допускать,  чтобы они не расширялись и крепли, итогда,  своими  силами  и  при их поддержке, нетрудно будет  обуздать  болеекрупных правителей и стать полновластным хозяином  в данной стране.  Если жегосударь обо всем этом не  позаботится, он скоро лишится завоеванного, но дотого претерпит бесчисленное множество трудностей и невзгод.

     Римляне, завоевывая страну, соблюдали все названные правила:  учреждаликолонии,  покровительствовали  слабым, не  давая им, однако,  войти  в силу;обуздывали сильных  и  принимали меры  к  тому,  чтобы в  страну не проникловлияние  могущественных  чужеземцев.  Ограничусь  примером  Греции.  Римлянепривлекли на свою сторону ахейцев и  этолийцев; унизили македонское царство;изгнали  оттуда  Антиоха. Но,  невзирая ни  на какие  заслуги, не  позволилиахейцам и этолийцам расширить свои владения, не поддались на лесть Филиппа ине  заключили  с  ним союза, пока не сломили  его  могущества, и не уступилинапору Антиоха,  домогавшегося владений в Греции. Римляне поступали так, какнадлежит  поступать  всем  мудрым  правителям,  то  есть думали  не только осегодняшнем  дне, но и о завтрашнем, и старались всеми силами  предотвратитьвозможные беды, что нетрудно сделать, если вовремя принять необходимые меры,но если дожидаться, пока беда  грянет, то никакие меры не помогут, ибо недугстанет неизлечим.

     Здесь  происходит то  же самое, что с чахоткой:  врачи  говорят,  что вначале  эту  болезнь трудно  распознать,  но  легко  излечить;  если же  оназапущена,  то  ее легко  распознать,  но излечить  трудно. Так же и в  делахгосударства: если своевременно обнаружить зарождающийся недуг, что дано лишьмудрым правителям, то избавиться от него нетрудно, но  если  он запущен так,что всякому виден, то никакое снадобье уже не поможет.

     Римляне,  предвидя   беду  заранее,  тотчас   принимали   меры,  а   небездействовали  из опасения  вызвать  войну,  ибо знали,  что  войны  нельзяизбежать,  можно  лишь  оттянуть  ее --  к  выгоде противника.  Поэтому  онирешились на войну  с Филиппом и Антиохом на территории Греции -- чтобы потомне  пришлось  воевать с  ними  в Италии.  В  то  время еще  была возможностьизбежать войны как с тем, так и с другим, но они этого не пожелали. Римлянамне  по  душе была поговорка,  которая не  сходит с  уст теперешних мудрецов:полагайтесь  на  благодетельное  время,--  они  считали  благодетельным лишьсобственную  доблесть и дальновидность. Промедление не может  обернуться чемугодно,  ибо время приносит с  собой как зло, так и добро, как добро,  так изло.

     Но вернемся  к  Франции  и посмотрим,  выполнила ли  она  хоть  одно изназванных мною  условий. Я буду говорить  не о Карле,  а  о  Людовике --  ондольше удерживался в Италии, поэтому его образ действия для нас нагляднее,--и  вы  убедитесь,  что  он  поступал прямо противоположно  тому,  как долженпоступать государь,  чтобы удержать  власть  над  чужой по обычаям  и  языкустраной.

     Король Людовик  вошел  в  Италию благодаря венецианцам, которые,  желаярасширить свои владения, потребовали за помощь половину Ломбардии. Я не винюкороля за  эту сделку:  желая ступить в Италию хоть одной ногой  и не имея вней союзников, в особенности после того, как по милости Карла перед Франциейзахлопнулись все двери, он вынужден  был заключать союзы, не  выбирая.  И онмог  бы  рассчитывать  на  успех,  если бы не допустил  ошибок впоследствии.

Завоевав  Ломбардию,  он  сразу  вернул  Франции престиж, утраченный ею  приКарле:  Генуя  покорилась, флорентийцы предложили  союз; маркиз Мантуанский,герцог Феррарский, дом Бентивольи, графиня Форли, властители Фаэнци, Пезаро,Римини, Камерино, Пьомбино; Лукка, Пиза, Сиена -- все устремились к Людовикус   изъявлениями   дружбы.  Тут-то  венецианцам  и   пришлось   убедиться  вопрометчивости  своего шага:  ради двух городов в  Ломбардии они отдали  дветрети Италии.

     Рассудите теперь, как  легко было королю  закрепить свое  преимущество:для   этого  надо  было  лишь  следовать  названным  правилам  и  обеспечитьбезопасность  союзникам: многочисленные,  но  слабые,  в  страхе  кто  передЦерковью,  кто   перед  венецианцами,   они  вынуждены   были   искать   егопокровительства;  он же мог бы  через них обезопасить себя  от тех,  кто ещеоставался в  силе.  И, однако,  не успел  он  войти  в Милан, как предпринялобратное:  помог папе Александру  захватить  Романью. И не заметил, что этимсамым подрывает  свое могущество,  отталкивает союзников и тех, кто вверилсяего покровительству,  и  к  тому  же значительно укрепляет  светскую  властьпапства, которое и без того крепко властью духовной. Совершив первую ошибку,он вынужден дальше идти тем же путем, так что ему  пришлось самому явиться вИталию,  чтобы  обуздать  честолюбие  Александра и  не  дать  ему  завладетьТосканой. Но Людовику  как  будто мало  было того, что  он усилил Церковь  иоттолкнул  союзников: домогаясь Неаполитанского королевства, он разделил егос королем  Испании,  то есть, призвал в  Италию,  где  сам был  властелином,равного  по  силе  соперника,--  как  видно,  затем,  чтобы   недовольным  ичестолюбцам было у кого  искать прибежища. Изгнав короля, который  мог статьего  данником,  он  призвал в королевство  государя, который мог изгнать егосамого.

     Поистине страсть к завоеваниям -- дело естественное  и обычное; и  тех,кто  учитывает свои  возможности, все одобрят  или  же никто  не  осудит; нодостойную   осуждения  ошибку  совершает  тот,   кто  не   учитывает   своихвозможностей и стремится к завоеваниям какой угодно ценой. Франции стоило бывновь овладеть Неаполем, если бы она могла сделать это своими силами, но онане  должна была  добиваться  его ценою  раздела.  Если  раздел  Ломбардии  свенецианцами еще можно оправдать  тем,  что он позволил королю утвердиться вИталии,  то этот  второй раздел достоин  лишь  осуждения, ибо не может  бытьоправдан победной необходимостью.

     Итак,  Людовик  совершил  общим  счетом  пять  ошибок:   изгнал  мелкихправителей, помог  усилению  сильного государя внутри Италии, призвал  в неечужеземца, равного себе могуществом, не переселился в Италию, не учредил тамколоний.

     Эти пять ошибок могли  оказаться  не  столь уж пагубными при его жизни,если бы он не совершил шестой: не посягнул на венецианские владения. Венецииследовало дать  острастку до того, как  он помог усилению  Церкви  и призвалиспанцев,  но,  совершив обе  эти  ошибки,  нельзя  было  допускать разгромаВенеции.  Оставаясь могущественной,  она  удерживала бы  других  от  захватаЛомбардии как потому, что сама имела на нее виды, так и потому, что никто незахотел  бы  вступать в  войну с  Францией  за то, что  Ломбардия  досталасьВенеции, а воевать с  Францией и Венецией одновременно ни  у кого не хватилобы  духу.  Если  же мне возразят, что Людовик уступил Романью  Александру, аНеаполь  --  испанскому  королю,  дабы  избежать  войны, я  отвечу  прежнимидоводами,  а  именно:  что нельзя попустительствовать беспорядку ради  того,чтобы  избежать  войны,  ибо  войны  не избежать,  а  преимущество  в  войнеутратишь. Если же мне заметят, что король был связан обещанием папе: в обменна  расторжение  королевского  брака  и   кардинальскую  шапку  архиепископуРушанскому помочь захватить Романью,-- то я  отвечу  на это в той главе, гдеречь  пойдет об  обещаниях  государей  и  о том,  каким  образом  следует ихисполнять.

     Итак, король  Людовик потерял Ломбардию только потому, что отступил  оттех  правил, которые соблюдались  государями, желавшими удержать завоеваннуюстрану.  И  в  этом  нет ничего  чудесного, напротив,  все весьма  обычно  изакономерно.  Я  говорил  об  этом в  Нанте  с кардиналом  Рушанским,  когдаВалентино -- так в просторечии звали  Чезаре Борджа, сына папы Александра --покорял Романью: кардинал заметил мне, что итальянцы мало  смыслят в военномделе, я  отвечал  ему, что  французы мало  смыслят  в политике, иначе они недостигли бы такого  усиления  Церкви.  Как  показал опыт,  Церковь и Испанияблагодаря Франции расширили свои владения в Италии, а  Франция  благодаря импотеряла там все. Отсюда можно  извлечь вывод, многократно подтверждавшийся:горе  тому,  кто  умножает чужое могущество,  ибо оно добывается умением илисилой, а оба эти  достоинства  не  вызывают доверия у того,  кому могуществодостается.

 

     ГЛАВА IV

     ПОЧЕМУ  ЦАРСТВО  ДАРИЯ,  ЗАВОЕВАННОЕ  АЛЕКСАНДРОМ,  НЕ ВОССТАЛО  ПРОТИВПРЕЕМНИКОВ АЛЕКСАНДРА ПОСЛЕ ЕГО СМЕРТИ

     Рассмотрев,  какого  труда  стоит  учреждать  власть   над  завоеваннымгосударством, можно  лишь подивиться, почему вся держава Александра Великого-- после  того, как он  в несколько лет покорил Азию и вскоре умер,-- противожидания не только не распалась, но мирно перешла к его преемникам,  которыев  управлении  ею  не знали других  забот,  кроме тех, что навлекли на  себясобственным  честолюбием.  В   объяснении  этого   надо   сказать,  что  всеединовластно  управляемые  государства, сколько их  было  на  памяти  людей,разделяются на те, где государь  правит в окружении слуг, которые милостью исоизволением его  поставлены на  высшие должности и  помогают  ему управлятьгосударством, и те, где государь правит в окружении баронов,  властвующих немилостью государя,  но  в  силу древности  рода.  Бароны эти имеют наследныегосударства и подданных, каковые признают над собой их власть и питают к ниместественную  привязанность.  Там,  где государь правит посредством слуг, онобладает большей властью, так как по всей стране подданные знают лишь одноговластелина;  если  же  повинуются  его  слугам,  то лишь  как  чиновникам  идолжностным лицам, не питая к ним никакой особой привязанности.

     Примеры разного  образа правления являют в наше время турецкий султан ифранцузский  король.  Турецкая  монархия  повинуется одному властелину;  всепрочие  в государстве  -- его  слуги; страна поделена на округи -- санджаки,куда султан назначает наместников,  которых  меняет  и переставляет, как емувздумается. Король Франции напротив,  окружен многочисленной родовой знатью,привязанной  и   любимой  своими  подданными   и,  сверх   того,  наделеннойпривилегиями, на которые король не может безнаказанно посягнуть.

     Если мы сравним эти государства, то увидим, что монархию султана труднозавоевать, но по  завоевании  легко удержать; и напротив, такое  государствокак  Франция,  в  известном  смысле  проще завоевать, но  зато удержать кудасложнее. Державой султана  нелегко овладеть потому, что завоеватель не можетрассчитывать  на то,  что его призовет какой-либо местный властитель, или нато,  что мятеж среди приближенных султана облегчит ему  захват  власти.  Каксказано выше, приближенные султана --  его рабы, и  так как они всем обязаныего милостям, то подкупить их труднее, но и от подкупленных от  них было  бымало толку, ибо  по  указанной причине они  не могут увлечь за собой  народ.

Следовательно, тот,  кто нападет на султана, должен быть готов  к  тому, чтовстретит  единодушный отпор, и рассчитывать более на свои силы, чем на чужиераздоры. Но если победа над султаном одержана, и войско его наголову разбитов  открытом  бою, завоевателю  некого  более опасаться, кроме  разве кровнойродни султана. Если же и эта истреблена, то можно никого не бояться, так какникто другой  не  может увлечь  за  собой  подданных;  и  как  до  победы неследовало надеяться  на поддержку народа, так после  победы  не следует  егоопасаться.

     Иначе  обстоит дело  в государствах,  подобных Франции:  туда  нетруднопроникнуть, вступив  в сговор с кем-нибудь из баронов, среди которых  всегданайдутся недовольные и охотники до перемен. По указанным причинам  они могутоткрыть завоевателю доступ  в страну и облегчить  победу. Но удержать  такуюстрану трудно, ибо  опасность угрожает как  со стороны тех, кто  тебе помог,так  и со  стороны  тех,  кого  ты  покорил  силой.  И  тут  уж недостаточноискоренить  род государя, ибо  всегда останутся  бароны,  готовые возглавитьновую смуту; а так как ни удовлетворить их притязания, ни истребить их самихты не сможешь, то они при первой же возможности лишат тебя власти.

     Если мы теперь обратимся к государству Дария, то увидим, что оно сроднидержаве султана, почему Александр и  должен был сокрушить его  одним ударом,наголову разбив войско Дария в открытом бою. Но  после такой победы и гибелиДария он, по указанной  причине, мог не опасаться за прочность своей власти.

И преемники его могли бы править,  не  зная забот, если бы жили во  взаимномсогласии: никогда в их государстве не  возникало других смут, кроме тех, чтосеяли они сами.

     Тогда  как в  государствах, устроенных  наподобие  Франции, государь неможет править столь  беззаботно. В Испании, Франции, Греции, где  было многомелких  властителей, то  и дело  вспыхивали восстания против  римлян. И покаживо помнилось прежнее устройство, власть Рима оставалась непрочной;  но  помере  того,   как   оно   забывалось,  римляне,  благодаря  своей   мощи   ипродолжительности  господства,  все прочнее  утверждали свою власть  в  этихстранах. Так  что позднее, когда  римляне воевали  между  собой,  каждый  изсоперников вовлекал в борьбу те провинции, где был более прочно укоренен.  Иместные жители, чьи  исконные властители были истреблены,  не признавали надсобой других правителей, кроме римлян. Если  мы примем все это во  внимание,то сообразим, почему  Александр с легкостью удержал азиатскую державу, тогдакак Пирру и  многим другим  стоило огромного труда удержать  завоеванные имистраны.  Причина  тут не  в  большей или  меньшей  доблести победителя, а  вразличном устройстве завоеванных государств.

 

     ГЛАВА V

     КАК  УПРАВЛЯТЬ  ГОРОДАМИ ИЛИ  ГОСУДАРСТВАМИ, КОТОРЫЕ, ДО ТОГО  КАК БЫЛИЗАВОЕВАНЫ, ЖИЛИ ПО СВОИМ ЗАКОНАМ.

 

     Если, как сказано, завоеванное государство  с незапамятных времен живетсвободно и имеет свои законы, то есть  три  способа его удержать. Первый  --разрушить; второй -- переселиться туда на жительство; третий -- предоставитьгражданам  право жить по своим законам,  при  этом обложив их данью и вверивправление  небольшому  числу  лиц,  которые ручались  бы  за дружественностьгосударю. Эти доверенные  лица будут  всячески поддерживать государя,  зная,что им поставлены у власти и сильны только  его дружбой и мощью. Кроме того,если не  хочешь подвергать  разрушению город,  привыкший жить  свободно,  толегче всего удержать  его  при  посредстве  его же граждан,  чем  каким-либодругим способом.

     Обратимся  к примеру Спарты и Рима. Спартанцы  удерживали Афины и Фивы,создав там олигархию, однако  потеряли оба города.  Римляне,  чтобы удержатьКапую,  Карфаген и Нуманцию,  разрушили их  и сохранили их  в  своей власти.

Грецию они  пытались удержать почти тем же  способом, что спартанцы, то естьустановили там олигархию и  не отняли свободу и право жить по своим законам,однако же, потерпели неудачу и, чтобы не потерять всю  Грецию вынуждены былиразрушить в ней многие города.

     Ибо в действительности нет способа надежно  овладеть городом иначе, какподвергнув его разрушению.  Кто захватит город,  с  давних пор  пользующийсясвободой,  и пощадит  его, того город не пощадит. Там всегда  отыщется поводдля  мятежа  во имя свободы и старых порядков, которых не заставят забыть нивремя, ни благодеяния новой власти.  Что ни делай,  как ни старайся, но еслине  разъединить  и не рассеять жителей города,  они  никогда  не забудут  нипрежней  свободы, ни прежних порядков и при первом удобном случае попытаютсяих возродить,  как  сделала Пиза через  сто лет после того,  как  попала подвладычество флорентийцев.

     Но  если город или страна привыкли стоять  под властью  государя, а родего истребили, то жители  города не так-то легко возьмутся за оружие, ибо, содной стороны, привыкнув повиноваться, с другой -- не имея старого государя,они не сумеют ни договориться об избрании нового, ни  жить свободно. Так чтоу  завоевателя будет достаточно  времени, чтобы  расположить их к себе и темобеспечить себе  безопасность.  Тогда как в республиках больше жизни, большененависти, больше жажды мести;  в них никогда не умирает и не может  умеретьпамять о былой  свободе. Поэтому самое  верное  средство удержать их в своейвласти -- разрушить их или же в них поселиться.

 

     ГЛАВА VI

     О НОВЫХ ГОСУДАРСТВАХ, ПРИОБРЕТАЕМЫХ СОБСТВЕННЫМ ОРУЖИЕМ ИЛИ ДОБЛЕСТЬЮ.

 

     Нет ничего  удивительного в том,  что,  говоря  о  завоевании власти, огосударе и государстве, я буду ссылаться  на примеры величайших мужей.  Людиобычно идут путями, проложенными  другими, и действуют, подражая какому-либообразцу, но так  как  невозможно ни  неуклонно  следовать  этими  путями, нисравняться  в  доблести с теми,  кого мы  избираем за  образец,  то человекуразумному   надлежит  избирать   пути,  проложенные  величайшими  людьми,  иподражать наидостойнешим,  чтобы  если не сравниться с ними в  доблести,  тохотя  бы исполниться ее  духа. Надо уподобиться  опытным  стрелкам, которые,если видят, что мишень слишком удалена, берут гораздо выше,  но не для того,чтобы стрела  прошла вверх,  а для  того, чтобы, зная  силу  лука, с помощьювысокого прицела, попасть в отдаленную цель.

     Итак, в новых государствах удержать власть бывает легче или  труднее  взависимости   от  того,  сколь   велика   доблесть  нового  государя.  Можетпоказаться, что если частного человека приводит к власти либо доблесть, либомилость судьбы,  то они  же  в  равной  мере  помогут  ему преодолеть многиетрудности  впоследствии. Однако в  действительности кто  меньше полагался намилость  судьбы,  тот  дольше удерживался у власти.  Еще облегчается  дело иблагодаря тому, что новый государь,  за  неимением других владений, вынужденпоселиться в завоеванном.

     Но, переходя  к тем, кто приобрел власть не  милостью  судьбы, а личнойдоблестью, как наидостойнеших я назову Моисея, Кира, Тезея и им подобных.  Ихотя о Моисее нет  надобности рассуждать, ибо он  был лишь исполнителем воливсевышнего,  однако  следует  преклониться  перед  той  благодатью,  котораясделала его  достойным  собеседовать с  богом. Но обратимся к Киру  и прочимзавоевателям и основателям царства: их величию нельзя ни дивиться, и, как мывидим, дела  их и установления не  уступают  тем, что  были  внушены  Моисеюсвыше. Обдумывая жизнь и подвиги этих мужей, мы убеждаемся в том, что судьбапослала им только  случай, то есть снабдила материалом, которому  можно былопридать любую  форму: не явись такой случай, доблесть их угасла бы, не найдяприменения; не обладай они доблестью, тщетно явился бы случай.

     Моисей не  убедил бы народ  Израиля  следовать  за собой, дабы выйти изневоли, если бы  не застал его в  Египте  в рабстве  и угнетении  у египтян.

Ромул не  стал  бы царем Рима и  основателем государства, если бы  не был порождении брошен на  произвол  судьбы  и если бы Альба не оказалась для  негослишком  тесной.  Кир не  достиг бы такого величия, если бы  к тому  времениперсы не были озлоблены господством мидян, мидяне --  расслаблены и изнеженыот  долгого мира. Тезей не мог бы проявить свою доблесть, если  бы не засталафинян живущими обособленно друг от друга. Итак, каждому из этих людей выпалсчастливый случай, но только их  выдающаяся доблесть  позволила  им раскрытьсмысл случая, благодаря чему отечества их прославились и обрели счастье.

     Кто,  подобно этим людям, следует путем доблести, тому трудно завоеватьвласть,  но легко ее удержать;  трудность же состоит прежде всего в том, чтоим приходиться  вводить  новые  установления  и  порядки,  без  чего  нельзяосновать государство  и обеспечить  себе безопасность. А надо знать, что нетдела,   коего  устройство  было  бы   труднее,  ведение  опаснее,  а   успехсомнительнее,  нежели замена старых  порядков  новыми. Кто бы ни  выступал сподобным  начинанием,  его  ожидает враждебность тех,  кому  выгодны  старыепорядки, и холодность тех, кому выгодны новые. Холодность же эта объясняетсяотчасти  страхом перед  противником, на  чьей  стороне  --  законы;  отчастинедоверчивостью  людей, которые на самом деле  не верят в новое, пока оно незакреплено   продолжительным  опытом.   Когда   приверженцы  старого   видятвозможность  действовать, они  нападают с ожесточением, тогда как сторонникинового  обороняются   вяло,   почему,  опираясь  на  них,  подвергаешь  себяопасности.

     Чтобы основательнее  разобраться  в  этом  деле, надо  начать  с  того,самодостаточны  ли такие  преобразователи  или они зависят  от поддержки  состороны;  иначе говоря, должны ли они для успеха своего начинания упрашиватьили могут применить силу. В  первом случае они обречены,  во втором, то естьесли они  могут применить силу,  им  редко грозит  неудача. Вот  почему  всевооруженные пророки побеждали, а все  безоружные  гибли. Ибо, в добавление ксказанному, надо иметь в  виду,  что нрав людей непостоянен, и если обратитьих в свою веру  легко, то удержать в ней трудно. Поэтому надо быть готовым ктому,  чтобы,  когда вера в  народе иссякнет, заставить его поверить  силой.

Моисей,  Кир,  Ромул  и  Тезей,  будь  они безоружны, не могли  бы  добитьсядлительного  соблюдения данных ими законов. Как оно и случилось в наши дни сфра  Джироламо  Савонаролой:  введенные им порядки рухнули, как только толпаперестала в них верить, у него же не было средств утвердить в вере  тех, ктоеще верил ему, и принудить к ней тех, кто уже не верил.

     На  пути людей, подобных тем,  что я здесь перечислил, встает множествотрудностей и множество опасностей, для преодоления которых требуется великаядоблесть.  Но если цель достигнута, если царь заслужил признание подданных иустранил  завистников, то  он  на  долгое время обретает  могущество, покой,почести и счастье.

     К столь высоким примерам я хотел присовокупить пример более скромный, идумаю, что его здесь достаточно. Я говорю о Гиероне Сиракузском: из частноголица  он  стал царем  Сиракуз, хотя  судьба  не  одарила  его  ничем,  кромеблагоприятного   случая:   угнетаемые  жители  Сиракуз   избрали  его  своимвоеначальником, он же, благодаря своим  заслугам, сделался их государем. Ещедо возвышения  он отличался такой доблестью, что, по словам древнего автора,"nihim  illi  seerat  ad  regnandum praeter  regnum"  [для  царствования емунедоставало  лишь царства (лат.)]. Он  упразднил старое  ополчение  и набралновое, расторг старые союзы и  заключил  новые.  А  на  таком фундаменте каксобственное войско и собственные союзники, он мог воздвигнуть  любое здание.

Так что ему великих трудов стоило завоевать власть и малых -- ее удержать.

 

     ГЛАВА VII

     О НОВЫХ ГОСУДАРСТВАХ, ПРИОБРЕТАЕМЫХ ЧУЖИМ ОРУЖИЕМ ИЛИ МИЛОСТЬЮ СУДЬБЫ

     Тогда как тем, кто становится государем милостью судьбы, а не благодарядоблести, легко приобрести  власть, но  удержать ее трудно. Как бы перелетеввесь путь к цели, они сталкиваются с  множеством трудностей впоследствии.  Яговорю  о  тех  гражданах,  которым  власть  досталась за  деньги  или  былапожалована в знак милости. Такое нередко случалось в Греции в  городах Иониии  Гелеспонта,   куда  Дарий  назначал  правителей   ради   своей  славы   ибезопасности;  так  нередко  бывало и в Риме,  где частные  лица  добивалисьпровозглашения себя императорами, покупая солдат.

     В этих  случаях  государи всецело зависят от  воли и фортуны тех,  комуобязаны  властью, то  есть от двух сил крайне  непостоянных и неприхотливых;удержаться же  у власти  они  не могут  и  не умеют.  Не  умеют оттого,  чточеловеку без особых дарований и доблести, прожившему  всю  жизнь в  скромномзвании, негде научиться  повелевать; не могут оттого, что не имеют союзникови надежной  опоры.  Эти  невесть  откуда взявшиеся  властители,  как  все  вприроде, что нарождается  и  растет слишком скоро,  не  успевает  пустить никорней, ни ответвлений, почему и  гибнут от первой  же непогоды. Только тот,кто обладает истинной доблестью, при внезапном возвышении сумеет не упуститьтого,  что фортуна сама вложила ему в руки, то  есть сумеет, став государем,заложить  те основания,  которые другие  закладывали до того, как достигнутьвласти.

     Обе эти возможности возвыситься -- благодаря  доблести и милости судьбы-- я покажу на двух примерах,  равно нам понятных:  я имею  в виду ФранческоСфорца и Чезаре  Борджа. Франческо стал Миланским  герцогом должным образом,выказав великую доблесть, и без труда удержал власть,  доставшуюся ему ценоймногих  усилий. Чезаре  Борджа, простонародьем называемый герцог  Валентино,приобрел власть благодаря фортуне, высоко вознесшей  его отца; но, лишившисьотца, он лишился и власти,  несмотря на то, как  человек умный и доблестный,приложил все усилия  и  все старания,  какие  были  возможны, к тому,  чтобыпустить прочные корни в государствах, добытых для него чужим оружием и чужойфортуной. Ибо, как я уже говорил, если основания не заложены заранее, то привеликой  доблести  это можно  сделать  и впоследствии, хотя бы ценой  многихусилий зодчего и с опасностью для всего здания.

     Рассмотрев образ действия герцога,  нетрудно  убедиться в том,  что  онподвел  прочное основание под будущее могущество,  и я считаю не лишним  этообсудить, ибо не мыслю  лучшего наставления  новому  государю. И если все жераспорядительность герцога не спасла  его крушения, то в этом повинен не он,а поистине необычайное коварство фортуны.

     Александр VI желал возвысить  герцога, своего сына,  но  предвидел томунемало препятствий  и в  настоящем,  и в будущем. Прежде  всего он знал, чторасполагает лишь теми владениями, которые подвластны Церкви, но  при  всякойпопытке отдать  одно из них герцогу воспротивились бы как  герцог Миланский,так и  венецианцы, которые уже  взяли  под  свое  покровительство  Фаэнцу  иРимини. Кроме того, войска в Италии,  особенно те, к чьим услугам можно былоприбегнуть,  сосредоточились  в  руках людей, опасавшихся усиления папы,  тоесть  Орсини,  Колонна  и  их  приспешников.  Таким  образом,  прежде  всегонадлежало расстроить  сложившийся порядок и  посеять смуту среди государств,дабы беспрепятственно  овладеть некоторыми  из них.  Сделать  это  оказалосьлегко  благодаря тому, что  венецианцы,  в собственных интересах, призвали вИталию французов,  чему  папа не  только не  помешал, но  даже содействовал,расторгнув прежний брак короля Людовика.

     Итак, король  вступил  в  Италию с  помощью  венецианцев и  с  согласияАлександра и, едва  достигнув Милана,  тотчас выслал папе  отряд, с  помощьюкоторого тот захватил Романью, что сошло ему с рук только потому, что за нимстоял король.  Таким образом Романья оказалась под властью герцога, а партииКолонна было нанесено поражение, но пока что герцог не мог следовать дальше,ибо  оставалось  два   препятствия:  во-первых,  войско  казавшееся  ему  ненадежным,  во-вторых,  намерения Франции.  Иначе  говоря,  он опасался,  чтовойско Орсини, которое он взял на службу, выбьет у него почву из-под ног, тоесть либо покинет его, либо, того хуже, отнимет завоеванное; и что точно также поступит король.  В  солдатах Орсини  он усомнился  после того, как, взявФаэнцу,  двинул их  на  Болонью  и заметил, что  они  вяло наступают; что жекасается  короля,  то  он  понял  его  намерения, когда  после взятия Урбинодвинулся к Тоскане, и тот вынудил его отступить.  Поэтому герцог решил болеене рассчитывать ни на чужое оружие, ни на чье-либо покровительство.

     Первым делом он ослабил  партии Орсини и Колонна  в Риме; всех нобилей,державших  их  сторону,  переманил  себе  на  службу, определив  им  высокиежалованья и, сообразно достоинствам, раздал места в войске и управлении, такчто  в  несколько месяцев  они  отстали  от  своих  партий  и  обратились  вприверженцев герцога. После этого он стал выжидать возможности разделаться сглаварями партии  Орсини, еще раньше покончив с Колонна. Случай представилсяхороший, а воспользовался он им  и  того лучше. Орсини, спохватившиеся,  чтоусиление  Церкви  грозит им  гибелью,  собрались  на  совет  в Маджоне, близПеруджи. Этот совет имел множество грозных последствий для герцога,-- преждевсего,  бунт  в Урбино  и  возмущение  в  Романье,  с  которыми он,  однако,справился благодаря помощи Французов.

     Восстановив прежнее влияние, герцог решил не доверять более ни Франции,ни другой внешней  силе, чтобы впредь не подвергать себя опасности, и прибегк  обману. Он  также отвел глаза Орсини,  что  те сначала примирились с  нимчерез  посредство синьора Паоло --  которого герцог принял со  всевозможнымиизъявлениями  учтивости  и одарил одеждой, лошадьми и деньгами,-- а потом  вСинигалии  сами  простодушно  отдались  ему  в  руки.  Так,  разделавшись  сглаварями  партий и переманив  к себе их приверженцев, герцог заложил весьмапрочное основание своего могущества: под его властью  находилась вся Романьяс герцогством Урбино и, что особенно важно, он был уверен  в приязни  к немународа, испытавшего благодетельность его правления.

     Эта  часть действий герцога  достойна  внимания и  подражания, почему яжелал бы  остановиться на ней  особо. До завоевания  Романья находилась  подвластью ничтожных правителей, которые не столько пеклись о  своих подданных,сколько обирали их и направляли  не к  согласию, а к  раздорам, так что веськрай изнемогал от грабежей, усобиц  и  беззаконий. Завоевав  Романью, герцогрешил  отдать ее в надежные руки, дабы  умиротворить и  подчинить  верховнойвласти, и  с тем вручил всю полноту власти мессеру Рамиро де  Орко, человекунрава  резкого  и крутого.  Тот в короткое время умиротворил Романью, пресекраспри  и навел трепет на всю округу. Тогда герцог рассудил, что  чрезмерноесосредоточение власти  больше  не  нужно, ибо  может  озлобить  подданных, иучредил,  под председательством почтенного лица, гражданский суд,  в которомкаждый  год был представлен защитником.  Но  зная,  что  минувшие  строгостивсе-таки настроили  против него народ, он решил обелить себя и расположить ксебе подданных, показав им,  что если и были жестокости, то в них повинен неон, а его суровый наместник. И вот однажды утром на площади в  Чезене по егоприказу  положили разрубленное пополам  тело мессера Рамиро де  Орко рядом сколодой  и  окровавленным  мечом.  Свирепость  этого   зрелища  одновременноудовлетворила и ошеломила народ.

     Но  вернемся  к  тому,  от  чего  мы отклонились.  Итак,  герцог  обрелсобственных  солдат  и  разгромил  добрую  часть тех  войск, которые в  силусоседства  представляли  для  него  угрозу, чем утвердил  свое  могущество иотчасти обеспечил себе безопасность;  теперь на его пути стоял только корольФранции:  с  опозданием  заметив  свою  оплошность, король  не  потерпел  быдальнейших завоеваний.  Поэтому  герцог  стал высматривать новых союзников иуклончиво вести себя по отношению к Франции -- как раз тогда, когда французыпредприняли поход на Неаполь против испанцев, осаждавших Гаету. Он задумывалразвязаться  с Францией, и  ему бы это весьма скоро удалось, если бы  дольшепрожил папа Александр.

     Таковы  были  действия  герцога,  касавшиеся   настоящего.  Что  же  добудущего,  то  главную  угрозу  для  него  представлял  возможный   преемникАлександра, который мог бы не только проявить недружественность, но и отнятьвсе то, что герцогу дал Александр. Во избежание этого он задумал четыре мерыпредосторожности: во-первых,  истребить разоренных  им правителей  вместе  ссемействами,  чтобы не  дать  новому  папе  повода выступить  в  их  защиту;во-вторых, расположить к себе римских нобилей, чтобы  с их помощью держать вузде будущего преемника Александра; в-третьих,  иметь  в Коллегии кардиналовкак можно больше своих людей; в-четвертых, успеть  до смерти папы Александрарасширить свои  владения  настолько, чтобы  самостоятельно выдержать  первыйнатиск извне.  Когда Александр  умер,  у герцога  было  исполнено  три частизамысла,  а  четвертая была близка к исполнению. Из разоренных им правителейон  умертвил всех, до кого мог добраться, и лишь немногим удалось  спастись;римских нобилей  он склонил в свою пользу, в  Коллегии заручился  поддержкойбольшей  части кардиналов. Что же до расширения владений, то, задумав  статьвластителем Тосканы, он успел захватить Перуджу и  Пьомбино и взять под своепокровительство Пизу. К  этому времени он мог  уже не опасаться  Франции  --после  того, как испанцы окончательно вытеснили французов из Неаполитанскогокоролевства, тем  и другим приходилось покупать дружбу герцога, так что  ещешаг -- и он завладел  бы Пизой. После чего тут же  сдались бы Сиена и Лукка,отчасти из страха, отчасти  назло флорентийцам; и сами флорентийцы оказалисьбы  в безвыходном  положении. И все это могло бы произойти еще до конца тогогода, в который умер папа Александр, и если бы произошло, то герцог обрел бытакое могущество и влияние, что  не нуждался бы  ни в чьем покровительстве ине зависел бы ни от чужого оружия, ни  от чужой фортуны, но всецело от своейдоблести и силы. Однако герцог впервые обнажил свой меч всего за пять лет досмерти своего отца. И успел упрочить  власть  лишь над одним государством --Романьей, оставшись  на полпути к  обладанию  другими,  зажатый между  двумянеприятельскими армиями и смертельно больной.

     Но  столько  было в герцоге яростной отваги и доблести, так хорошо умелон  привлекать и устранять  людей, так  прочны  были основания  его  власти,заложенные  им в столь краткое время, что он превозмог бы любые трудности --если бы его  не  теснили  с двух сторон  враждебные  армии  или  не донималаболезнь.  Что  власть  его  покоилась  на  прочном  фундаменте,  в  этом  мыубедились:  Романья  дожидалась его  больше  месяца;  в Риме,  находясь  присмерти,  он, однако,  пребывал в  безопасности: Бальони,  Орсини и  Вителли,явившиеся туда, так никого и не увлекли за собой; ему удалось добиться того,чтобы  папой избрали если не именно того, кого он желал,  то по крайней мерене того, кого он не желал. Не окажись герцог при смерти тогда же, когда умерпапа Александр, он  с легкостью  одолел бы любое препятствие. В дни избранияЮлия  II он  говорил мне, что все предусмотрел на случай  смерти  отца,  длявсякого положения нашел выход, одного  лишь  не угадал --  что в это время исам окажется близок к смерти.

     Обозревая  действия герцога,  я  не  нахожу,  в  чем можно было  бы егоупрекнуть; более того, мне представляется, что  он  может послужить образцомвсем тем, кому доставляет власть  милость судьбы или чужое оружие. Ибо, имеявеликий  замысел  и  высокую  цель,  он  не  мог   действовать  иначе:  лишьпреждевременная смерть Александра и  собственная  его  болезнь  помешали емуосуществить   намерение.  Таким   образом,  тем,  кому  необходимо  в  новомгосударстве обезопасить себя от врагов, приобрести друзей,  побеждать  силойили хитростью, внушать  страх  и любовь  народу, а  солдатам -- послушание иуважение, иметь преданное и  надежное войско, устранять людей, которые могутили  должны повредить; обновлять старые порядки, избавляться  от ненадежноговойска и создавать  свое, являть суровость и милость, великодушие и щедростьи,  наконец,  вести  дружбу  с  правителями и  королями,  так  чтобы  они  сучтивостью оказывали услуги, либо  воздерживались от нападений,-- всем им ненайти для себя примера более наглядного, нежели деяния герцога.

     В одном лишь можно  его обвинить --  в избрании Юлия главой Церкви. Тутон ошибся в расчете,  ибо если он не мог провести  угодного ему человека, онмог, как уже говорилось, он мог отвести неугодного; а раз так, то ни  в коемслучае не следовало допускать к папской власти тех кардиналов,  которые былиим обижены в прошлом или, в случае избрания, могли бы бояться его в будущем.

Ибо люди мстят  либо из страха, либо  из ненависти. Среди обиженных им  былиСан-Пьетро ин Винкула, Колонна, Сан-Джорджо, Асканио;  все остальные, взойдяна престол,  имели бы причины  его бояться. Исключение  составляли испанцы икардинал  Руанский,  те -- в  силу  родственных  уз и обязательств, этот  --благодаря  могуществу  стоявшего за ним французского королевства. Поэтому  впервую очередь надо было позаботиться кого-нибудь из  испанцев, а  в  случаеневозможности -- кардинала Руанского, но уже никак не Сан-Пьетро ин Винкула.

Заблуждается тот, кто думает,  что новые благодеяния могут заставить великихмира сего позабыть о  старых  обидах.  Так  что  герцог совершил оплошность,которая и привела его к гибели.

 

     ГЛАВА VIII

     О ТЕХ, КТО ПРИОБРЕТАЕТ ВЛАСТЬ ЗЛОДЕЯНИЯМИ

     Но есть еще два способа сделаться государем -- не сводимые ни к милостисудьбы, ни к доблести; и опускать их, как я полагаю, не стоит, хотя об одномиз  них  уместнее  рассуждать  там,  где речь идет о республиках. Я  разумеюслучаи, когда частный человек достигает верховной власти  путем преступленийлибо  в  силу благоволения  к  нему  сограждан. Говоря о  первом способе,  ясошлюсь на два случая -- один из древности, другой из современной жизни -- итем ограничусь,  ибо  полагаю, что и этих  двух достаточно для тех, кто ищетпримера.

     Сицилиец Агафокл стал царем Сиракуз, хотя вышел не  только из простого,но  из низкого  и  презренного звания. Он родился  в семье горшечника  и велжизнь  бесчестную,   но  смолоду  отличался  такой  силой  духа  и  телеснойдоблестью, что, вступив в  войско, постепенно выслужился до претора Сиракуз.

Утвердясь в этой должности, он задумал сделаться властителем Сиракуз и такимобразом  присвоить себе то, что было ему  вверено по доброй воле. Посвятив вэтот замысел Гамилькара Карфагенского,  находившегося в это время в Сицилии,он  созвал однажды  утром народ  и  сенат  Сиракуз, якобы  для  решения дел,касающихся республики; и когда все собрались, то солдаты его по условленномузнаку  перебили всех  сенаторов  и богатейших  людей  из народа. После такойрасправы Агафокл стал властвовать, не встречая ни малейшего сопротивления состороны граждан. И хотя он был дважды разбит карфагенянами и даже осажден ихвойском, он не только не сдал город, но, оставив часть людей защищать его, сдругой -- вторгся  в  Африку; в короткое время освободил Сиракузы от осады идовел  карфагенян до крайности, так что они были  вынуждены  заключить с нимдоговор, по которому ограничивались владениями в  Африке и уступали АгафоклуСицилию.

     Вдумавшись, мы  не найдем в жизни Агафокла ничего или почти ничего, чтобы досталось ему милостью судьбы,  ибо, как уже говорилось, он достиг властине чьим-либо покровительством, но службой в войске, сопряженной с множествомопасностей   и  невзгод,  и  удержал  власть   смелыми  действиями,  проявиврешительность  и  отвагу. Однако  же  нельзя назвать  и  доблестью  убийствосограждан, предательство, вероломство, жестокость  и нечестивость: всем этимможно стяжать  власть,  но  не  славу. Так что,  если  судить  о нем по  тойдоблести, с какой  он шел навстречу опасности, по той силе духа, с  какой онпереносил   невзгоды,   то  едва  ли   он   уступит  любому   прославленномувоеначальнику,   но,  памятуя  его  жестокость   и  бесчеловечность  и   всесовершенные им преступления, мы не  можем приравнять его к величайшим людям.

Следовательно, нельзя приписать  ни милости судьбы, ни доблести то, что былодобыто без того и другого.

     Уже  в  наше  время,  при  папе  Александре,  произошел  другой случай.

Оливеротто  из  Фермо,  в  младенчестве осиротевший,  вырос  в доме  дяди  сматеринской стороны по имени Джованни Фольяни; еще в юных летах он вступил ввоенную службу под начало  Паоло Вителли с тем,  чтобы, освоившись с военнойнаукой, занять почетное  место в войске.  По  смерти  Паоло  он перешел  подначало  брата его  Вителлоццо и  весьма скоро, как  человек сообразительный,сильный и храбрый, стал первым лицом в войске. Однако, полагая  унизительнымподчиняться другим, он задумал  овладеть Фермо --  с благословения Вителли ипри пособничестве нескольких сограждан, которым рабство отечества было милеесвободы.  В  письме  к  Джованни  Фольяни он объявил,  что  желал  бы  послемноголетнего отсутствия навестить дядю и  родные места, а заодно  определитьразмеры  наследства; что в трудах  своих  он  не помышляет ни  о чем,  кромеславы,  и,  желая  доказать  согражданам,  что не  впустую растратил  время,испрашивает позволения  въехать с почетом -- со свитой из ста всадников, егодрузей и  слуг,-- пусть, мол,  жители Фермо тоже  не откажут ему  в почетномприеме, что было  бы  лестно  не  только ему, но и дяде  его, заменившем емуотца. Джованни Фольяни исполнил все,  как просил племянник,  и позаботился отом, чтобы горожане встретили его  с почестями. Тот, поселившись в свободномдоме,  выждал  несколько дней, пока закончатся  приготовления  к задуманномузлодейству,  и  устроил  торжественный пир,  на который  пригласил  ДжованниФольяни и всех именитых людей Фермо. После того, как покончили  с угощениямии  с принятыми в таких  случаях  увеселениями,  Оливеротто  с умыслом  повелопасные  речи о предприятиях  и величии папы Александра  и сына его  Чезаре.

Джованни  и  другие  стали  ему отвечать, он вдруг  поднялся и, заявив,  чтоподобные  разговоры  лучше продолжать  в  укромном  месте,  удалился  внутрьпокоев, куда  за ним последовал дядя и другие именитые гости. Не успели они,однако, сесть,  как  из засады  выскочили  солдаты и перебили всех,  кто тамнаходился. После этой резни Оливеротто верхом  помчался через город и осадилво  дворце  высший  магистрат;  тот из  страха повиновался  и  учредил новоеправление, а Оливеротто провозгласил властителем города.

     Истребив тех, кто по недовольству мог ему навредить, Оливеротто укрепилсвою власть новым военным и гражданским  устройством и с  той поры не толькопребывал в безопасности внутри Фермо  но и стал грозой всех соседей.  Выбитьего из города было бы так же трудно, как Агафокла, если бы его не перехитрилЧезаре  Борджа, который  в  Синигалии,  как  уже  рассказывалось, заманил  вловушку  главарей  Орсини  и  Вителли;  Оливеротто  приехал  туда  вместе  сВиттелоццо, своим наставником в доблести и в злодействах, и там вместе с нимбыл удушен, что произошло через год после описанного отцеубийства.

     Кого-то могло  бы озадачить, почему Агафоклу  и ему подобным удавалось,проложив себе путь жестокостью и предательством, долго и благополучно жить всвоем отечестве, защищать себя от внешних врагов и не стать жертвой заговорасо стороны сограждан, тогда как многим другим не  удавалось сохранить властьжестокостью даже в мирное, а не то  что в смутное военное время. Думаю, делов том, что  жестокость жестокости рознь. Жестокость  применена хорошо  в техслучаях -- если позволительно дурное называть хорошим,--  когда ее проявляютсразу и по соображениям  безопасности, не упорствуют  в ней и по возможностиобращают на благо подданных; и плохо применена в тех случаях, когда поначалурасправы  совершаются редко, но со временем учащаются, а не становятся реже.

Действуя  первым  способом,  можно,  подобно  Агафоклу, с  божьей  и людскойпомощью удержать власть; действуя вторым -- невозможно.

     Отсюда   следует,  что  тот,  кто   овладевает   государством,   долженпредусмотреть все обиды, чтобы покончить с ними разом, а не возобновлять изодня  в день; тогда  люди  понемногу успокоятся, и государь сможет, делая  имдобро, постепенно завоевать их расположение. Кто  поступит иначе, из робостиили по  дурному умыслу, тот никогда уже не вложит меч  в  ножны и никогда несможет  опереться  на  своих  подданных,  не  знающих  покоя  от   новых   инепрестанных  обид.  Так  что  обиды нужно  наносить разом:  чем  меньше  ихраспробуют,  тем  меньше от  них вреда;  благодеяния  же  полезно  оказыватьмало-помалу,  чтобы  их распробовали как  можно лучше. Самое  же главное длягосударя -- вести себя с подданными так, чтобы никакое событие -- ни дурное,ни хорошее  -- не заставляло его изменить своего  обращения с ними, так как,случись тяжелое время, зло делать поздно, а добро бесполезно, ибо его сочтутвынужденным и не воздадут за него благодарностью.

 

     ГЛАВА IX

     О ГРАЖДАНСКОМ ЕДИНОВЛАСТИИ

     Перейду теперь к тем случаям, когда  человек делается  государем своегоотечества не путем злодеяний и беззаконий,  но в силу благоволения сограждан-- для чего требуется не собственно доблесть или удача, но скорее  удачливаяхитрость. Надобно сказать, что такого рода единовластие -- его можно назватьгражданским  --  учреждается по  требованию либо знати, либо народа. Ибо нетгорода, где не обособились два эти начала: знать желает подчинять и угнетатьнарод, народ не желает находиться в  подчинении и угнетении; столкновение жеэтих начал разрешается  трояко:  либо  единовластием, либо беззаконием, либосвободой.

     Единовластие учреждается  либо  знатью, либо народом, в  зависимости оттого,  кому первому представится удобный  случай.  Знать,  видя, что  она неможет противостоять народу, возвышает кого-нибудь из  своих  и провозглашаетего государем,  чтобы за его спиной утолить свои вожделения. Так же и народ,видя,  что он не  может сопротивляться  знати, возвышает  кого либо  одного,чтобы в его  власти  обрести для  себя защиту. Поэтому тому, кто  приходит квласти с  помощью знати,  труднее  удержать власть, чем тому, кого привел  квласти  народ, так как если  государь окружен знатью,  которая почитает себяему равной, он не может ни приказывать, ни иметь независимый образ действий.

Тогда как  тот,  кого привел к власти народ, правит  один  и вокруг него нетникого  или  почти  никого, кто не желал бы  ему повиноваться.  Кроме  того,нельзя честно, не ущемляя других,  удовлетворять притязания  знати, но можно--  требования народа, так как у  народа  более  честная цель, чем у  знати:знать желает  угнетать народ, а народ не желает быть угнетенным. Сверх того,с враждебным народом ничего нельзя поделать, ибо он многочислен, а со знатью--  можно,  ибо она  малочисленна.  Народ,  на  худой  конец,  отвернется отгосударя, тогда как от враждебной знати можно  ждать не только того, что онаотвернется  от государя, но даже пойдет против  него,  ибо она дальновидней,хитрее, загодя ищет путей к спасению и заискивает перед тем,  кто сильнее. Иеще добавлю, что государь не волен выбирать народ, но  волен выбирать знать,ибо его право карать и миловать, приближать или подвергать опале.

     Эту  последнюю  часть  разъясню подробней. С людьми  знатными  надлежитпоступать так, как  поступают  они. С  их же  стороны  возможны  два  образадействий:  либо  они показывают, что  готовы разделить судьбу государя, либонет.  Первых, если они  не корыстны, надо почитать и ласкать, что до вторых,то  здесь следует различать  два рода побуждений.  Если эти люди ведут  себятаким образом по малодушию и  природному  отсутствию решимости,  ими следуетвоспользоваться, в особенности теми, кто  сведущ  в каком-либо деле. Если жеони ведут себя так умышленно, из честолюбия, то это означает, что они думаюто  себе больше, нежели о государе. И тогда их надо остерегаться и бояться неменьше, чем  явных  противников, ибо  в трудное  время  они  всегда  помогутпогубить государя.

     Так  что  если государь  пришел к  власти  с помощью народа,  он долженстараться  удержать  его дружбу, что совсем не  трудно,  ибо  народ  требуеттолько, чтобы  его не угнетали. Но если  государя  привела  к  власти  знатьнаперекор  народу,  то первый его долг  --  заручиться  дружбой народа,  чтоопять-таки  нетрудно  сделать,  если взять народ  под  свою защиту.  Люди жетаковы,  что,  видя  добро  со  стороны  тех,  от  кого ждали  зла, особеннопривязываются  к  благодетелям,  поэтому  народ еще  больше  расположится  кгосударю,  чем если бы сам  привел  его  к власти. Заручиться же  поддержкойнарода можно разными способами, которых я обсуждать не стану,  так  как  онименяются  от  случая  к  случаю  и  не могут быть подведены  под  какое-либоопределенное правило.

     Скажу лишь в заключение, что государю надлежит быть в дружбе с народом,иначе  в трудное время он будет  свергнут. Набид, правитель Спарты, выдержалосаду  со стороны  всей  Греции и победоносного  римского  войска  и отстоялвласть  и  отечество;  между  тем  с  приближением  опасности  ему  пришлосьустранить  всего  несколько лиц, тогда  как  если бы он  враждовал  со  всемнародом, он  не мог бы ограничиться столь малым. И пусть мне не возражают наэто расхожей  поговоркой,  что, мол,  на  народ  надеяться -- что  на  пескестроить.  Поговорка  верна, когда  речь идет о  простом гражданине, который,опираясь на  народ, тешит  себя  надеждой, что  народ  его вызволит, если онпопадет  в руки врагов или магистрата. Тут и в самом  деле можно обмануться,как обманулись Гракхи в Риме или мессер Джорджо Скали во  Флоренции. Но еслив  народе ищет опоры государь, который  не просит, а приказывает, к  тому жебесстрашен,  не  падает духом в несчастье,  не упускает нужных приготовленийдля  обороны  и  умеет распоряжениями своими и мужеством вселить бодрость  втех,  кто  его  окружает, он  никогда  не  обманется  в  народе и убедится впрочности подобной опоры.

     Обычно  в  таких случаях  власть  государя оказывается под  угрозой припереходе от гражданского строя к абсолютному -- так как государи правят либопосредством магистрата, либо единолично. В первом случае положение  государяслабее  и  уязвимее, ибо он всецело зависит  от  воли  граждан,  из  которыхсостоит магистрат,  они  же могут лишить его власти  в любое, а тем  более втрудное, время, то есть могут либо выступить против него, либо уклониться отвыполнения  его   распоряжений.  И  тут,   перед  лицом  опасности,   поздноприсваивать себе абсолютную власть, так как граждане и подданные,  привыкнувисполнять  распоряжения магистрата,  не  станут  в  трудных  обстоятельствахподчиняться  приказаниям  государя.  Оттого-то  в тяжелое  время у  государявсегда будет недостаток в надежных людях, ибо нельзя верить тому, что видишьв спокойное время, когда граждане нуждаются в государстве: тут каждый спешитс посулами,  каждый, благо смерть далеко,  изъявляет готовность пожертвоватьжизнью за  государя, но когда государство в трудное время испытывает нужду всвоих гражданах, их объявляется  немного.  И  подобная проверка тем опасней,что  она бывает лишь однажды. Поэтому мудрому государю надлежит принять мерык тому, чтобы граждане  всегда и при любых обстоятельствах имели потребностьв государе  и  в  государстве,-- только  тогда он  сможет  положиться на  ихверность.

 

     ГЛАВА X

     КАК СЛЕДУЕТ ИЗМЕРЯТЬ СИЛЫ ВСЕХ ГОСУДАРСТВ

     Изучая  свойства  государств,  следует  принять  в соображение и  такуюсторону  дела:  может  ли  государь  в   случае  надобности  отстоять   себясобственными  силами  или  он  нуждается в защите  со стороны.  Поясню,  чтоспособными отстоять  себя я  называю тех государей, которые, имея в достаткелюдей  или  денег,  могут  собрать  требуемых размеров  войско  и  выдержатьсражение с  любым неприятелем;  нуждающимся  в помощи я называю  тех, кто неможет выйти  против  неприятеля в поле и вынужден обороняться под прикрытиемгородских стен. Что  делать в первом случае -- о том речь впереди, хотя  коечто  уже сказано  выше. Что же до второго случая, то тут ничего не  скажешь,кроме того,  что государю  надлежит укреплять  и снаряжать всем  необходимымгород, не принимая в расчет прилегающую округу. Если государь хорошо укрепитгород  и будет обращаться  с подданными  так, как описано  выше и  добавленониже, то  соседи остерегутся  на него  нападать. Ибо люди  --  враги  всякихзатруднительных  препятствий,  а  кому  же  покажется  легким  нападение  нагосударя, чей город хорошо укреплен, а народ не озлоблен.

     Города  Германии,  одни  из  самых  свободных, имеют  небольшие округи,повинуются  императору,  когда сами того желают,  и  не  боятся  ни  его, никого-либо другого из сильных соседей, так как достаточно укреплены для того,чтобы  захват  их  всякому  показался  трудным  и изнурительным  делом.  Ониобведены  добротными стенами  и рвами, имеют артиллерии  сколько нужно и  наобщественных  складах держат годовой  запас продовольствия, питья и топлива;кроме   того,  чтобы  прокормить  простой  народ,  не  истощая  казны,   онизаготовляют на год  работы в  тех  отраслях, которыми живет город,  и  в техремеслах, которыми кормится простонародье. Военное  искусство у них в чести,и они поощряют его разными мерами.

     Таким  образом,  государь,  чей  город  хорошо  укреплен,  а  народ  неозлоблен,  не  может  подвергнуться  нападению.  Но  если  это  и  случится,неприятель принужден будет с позором ретироваться, ибо все в мире меняется стакой  быстротой, что едва  ли кто-нибудь  сможет год  продержать  войско  впраздности,  осаждая город.  Мне возразят,  что  если  народ  увидит, как загородом  горят  его  поля  и  жилища,  он  не  выдержит  долгой  осады,  ибособственные заботы возьмут верх над верностью государю. На это я отвечу, чтогосударь сильный и смелый одолеет все трудности, то внушая подданным надеждуна скорое окончание бедствий, то напоминая им о том, что враг беспощаден, тоосаживая  излишне  строптивых.  Кроме  того,  неприятель  обычно  сжигает  иопустошает  поля при подходе  к городу, когда люди  еще разгорячены и  полнырешимости не сдаваться; когда же через несколько дней пыл поостынет, то уронуже  будет нанесен  и  зло  содеяно. А когда людям ничего  не остается,  какдержаться своего государя, и сами они будут ожидать от него благодарности зато, что защищая его, позволили  сжечь свои дома и разграбить имущество. Людиже по натуре своей таковы, что  не меньше привязываются к  тем, кому сделалидобро сами,  чем к  тем,  кто  сделал  добро  им. Так по  рассмотрении  всехобстоятельств,  скажу,  что  разумный  государь  без  труда  найдет  способыукрепить дух горожан во все  время осады, при условии, что у него хватит чемпрокормить и оборонить город.

 

     ГЛАВА XI

     О ЦЕРКОВНЫХ ГОСУДАРСТВАХ

     Нам  остается  рассмотреть  церковные  государства,  о   которых  можносказать,  что  овладеть ими трудно,  ибо для  этого  требуется  доблесть илимилость  судьбы,  а удержать легко, ибо для этого не требуется ни  того,  нидругого. Государства  эти  опираются  на  освященные  религией устои,  стольмощные, что они поддерживают государей у  власти, независимо от того, как теживут  и  поступают.  Только там государи имеют власть, но ее не отстаивают,имеют подданных,  но ими  не управляют;  и  однако же, на власть их никто непокушается, а подданные их не тяготятся своим положением и не хотят, да и немогут  от  них отпасть.  Так  что  лишь  эти  государи неизменно пребывают вблагополучии и счастье.

     Но так как государства эти  направляемы причинами  высшего порядка,  докоторых  ум человеческий  не  досягает, то говорить о  них  я  не буду; лишьсамонадеянный  и  дерзкий  человек мог  бы  взяться рассуждать  о  том,  чтовозвеличено и хранимо  Богом.  Однако же меня могут  спросить, каким образомЦерковь  достигла такого  могущества, что ее боится король Франции,  что  ейудалось изгнать его из Италии и разгромить венецианцев,  тогда как раньше  сее светской властью не  считались даже  мелкие владетели и бароны, не говоряуж  о крупных  государствах Италии. Если меня спросят об этом, то,  хотя всеэти события хорошо известны, я сочту нелишним напомнить, как было дело.

     Перед тем как Карл,  французский  король,  вторгся в Италию, господствонад ней  было поделено между  папой,  венецианцами, королем  Неаполитанским,герцогом Миланским и флорентийцами. У этих  властей было две главные заботы:во-первых, не  допустить  вторжения в Италию чужеземцев, во-вторых, удержатьдруг друга  в прежних границах.  Наибольшие подозрения внушали венецианцы  ипапа.  Против венецианцев прочие образовали  союз, как  это было  при защитеФеррары;  против папы  использовались  римские бароны.  Разделенные  на  двепартии  -- Колонна  и Орсини,  бароны  постоянно  затевали свары и, потрясаяоружием на виду у главы  Церкви, способствовали  слабости  и  неустойчивостипапства. Хотя кое-кто из пап обладал мужеством, как, например, Сикст, никомуиз  них при всей  опытности  и  благоприятных обстоятельствах  не  удавалосьизбавиться от этой напасти. Виной тому -- краткость их правления, ибо за  тедесять  лет,  что в среднем проходили  от  избрания  папы до его смерти, емунасилу  удавалось разгромить лишь  одну  из враждующих  партий.  И если папауспевал,  скажем,  почти разгромить приверженцев Колонна, то  преемник  его,будучи  сам  врагом Орсини,  давал возродится  партии  Колонна и уже не имелвремени разгромить Орсини. По этой самой причине в  Италии невысоко  ставилисветскую власть папы.

     Но  когда на папский престол  взошел Александр VI, он куда  более  всехсвоих  предшественников сумел  показать, чего  может добиться  глава Церкви,действуя деньгами и силой.  Воспользовавшись приходом французов, он совершилпосредством  герцога Валентино  все то, о чем я рассказал выше --  там,  гдеречь шла о  герцоге.  Правда труды  его были  направлены на возвеличение  неЦеркви,  а  герцога,  однако  же  они  обернулись величием  Церкви,  котораяунаследовала плоды его трудов после смерти Александра и  устранения герцога.

Папа  Юлий  застал  по  восшествии  могучую Церковь:  она владела  Романьей,смирила римских  баронов,  чьи партии  распались под ударами Александра,  и,сверх того, открыла новый источник пополнения казны,  которым не пользовалсяникто до Александра.

     Все это Юлий не только  продолжил, но и придал  делу больший размах. Онзадумал  присоединить  Болонью,  сокрушить  Венецию  и прогнать французов  иосуществил  этот замысел, к тем  большей  своей славе, что  радел  о величииЦеркви, а не частных лиц. Кроме того, он удержал  партии Орсини и  Колонна втех  пределах,  в  каких застал  их;  и хотя кое-кто  из главарей готов  былпосеять смуту, но их  удерживало, во-первых, могущество  Церкви, а во-вторых--  отсутствие в их рядах  кардиналов, всегда бывавших защитниками раздоров.

Никогда между этими партиями не будет мира, если у них будут свои кардиналы:разжигая в Риме и вне  его вражду партий, кардиналы втягивают в нее баронов,и так из властолюбия прелатов рождаются распри и усобицы среди баронов.

     Его святейшество папа Лев воспринял, таким образом,  могучую Церковь; иесли его предшественники возвеличили папство силой оружия, то нынешний главаЦеркви внушает нам надежду  на то, что возвеличит и прославит его еще большесвоей добротой, доблестью и многообразными талантами.

 

     ГЛАВА XII

     О ТОМ, СКОЛЬКО БЫВАЕТ ВИДОВ ВОЙСК, И О НАЕМНЫХ СОЛДАТАХ

     Выше мы подробно обсудили  разновидности  государств,  названные мною вначале;  отчасти рассмотрели  причины  благоденствия  и крушения  государей;выяснили,  какими способами  действовали те, кто желал  завоевать и удержатьвласть. Теперь рассмотрим, какими средствами нападения и  защиты располагаетлюбое из государств,  перечисленных выше. Ранее уже  говорилось  о том,  чтовласть государя должна  покоиться  на  крепкой  основе,  иначе  она  рухнет.

Основой же власти во всех государствах -- как унаследованных, так  смешанныхи новых -- служат  хорошие  законы  и хорошее войско. Но  хороших законов небывает там, где нет  хорошего войска,  и наоборот,  где есть хорошее войско,там хороши и законы, поэтому минуя законы, я перехожу прямо к войску.

     Начну с того, что войско, которым государь защищает свою страну, бываетлибо собственным, либо союзническим, либо наемным, либо смешанным. Наемные исоюзнические  войска бесполезны  и опасны; никогда не  будет ни  прочной, нидолговечной та  власть,  которая опирается  на наемное войско, ибо  наемникичестолюбивы, распущенны, склонны к раздорам, задиристы с друзьями и трусливыс  врагом, вероломны  и нечестивы; поражение  их отсрочено  лишь  настолько,насколько отсрочен решительный приступ;  в мирное же  время они разорят тебяне хуже, чем в военное неприятель. Объясняется это тем,  что не страсть и некакое-либо   другое  побуждение  удерживает  их  в  бою,  а  только  скудноежалованье,  что,  конечно,  недостаточно  для  того,   чтобы  им  захотелосьпожертвовать за тебя жизнью. Им  весьма по душе служить тебе в мирное время,но стоит начаться войне, как они показывают тыл и бегут.

     Надо  ли  доказывать то,  что  и так  ясно: чем  иным  вызвано крушениеИталии,  как не  тем, что  она долгие годы довольствовалась наемным оружием?Кое  для  кого наемники действовали с успехом и  не раз  красовались отвагойдруг  перед другом, но когда вторгся  чужеземный враг,  мы  увидели чего онистоят  на  самом деле.  Так  что Карлу,  королю  Франции, и  впрямь  удалосьзахватить Италию с помощью куска мела. А кто говорил, что мы терпим за грехинаши, сказал правду, только это не те грехи, какие он думал, а те, которые яперечислил. И так как это были грехи государей, то и расплачиваться пришлосьим же.

     Я хотел бы объяснить подробнее, в чем беда  наемного войска. Кондотьерыпо-разному   владеют   своим   ремеслом:   одни   превосходно,   другие   --посредственно. Первым нельзя доверять потому,  что они сами будут домогатьсявласти и  ради нее  свергнут либо тебя,  их  хозяина, либо  другого,  но  несправившись о твоих  намерениях. Вторым  нельзя довериться потому,  что  онипроиграют сражение. Мне скажут, что того же можно ждать от всякого, у кого вруках оружие, наемник он или нет. На это  я отвечу: войско состоит в ведениилибо  государя, либо  республики;  в  первом случае  государь  должен  личновозглавить войско,  приняв  на  себя  обязанности  военачальника; во  второмслучае республика должна поставить во главе войска одного из граждан; и еслион окажется плох -- сместить его, в противном случае -- ограничить законами,дабы не преступал меры. Мы  знаем по опыту, что только государи-полководцы ивооруженные республики  добивались  величайших успехов, тогда  как  наемникиприносили один вред.

     Рим  и  Спарта много веков простояли вооруженные и свободные. Швейцарцылучше всех вооружены  и более всех свободны. В древности  наемников призывалКарфаген, каковой чуть не  был ими захвачен после окончания первой  войны  сРимом, хотя карфагеняне  поставили во главе  войска своих же граждан.  Послесмерти  Эпаминонда фиванцы  пригласили Филиппа  Македонского  возглавить  ихвойско,  и  тот,  вернувшись  победителем, отнял у Фив свободу.  Миланцы  посмерти герцога Филиппа призвали  на службу Франческо  Сфорца, и  тот, разбиввенецианцев при  Караваджо, соединился с неприятелем против миланцев,  своиххозяев.   Сфорца,  его   отец,  состоя  на  службе   у   Джованны,  королевыНеаполитанской, внезапно оставил  ее безоружной, так что спасая королевство,она бросилась искать заступничества у короля Арагонского.

     Мне  скажут,  что  венецианцы  и  флорентийцы не  раз  утверждали  своевладычество,  пользуясь  наемным  войском, и однако, кондотьеры  их не сталигосударями и честно защищали хозяев.  На  это  я  отвечу,  что  флорентийцампопросту везло: из  тех доблестных кондотьеров, которых стоило бы опасаться,одним   не  пришлось  одержать   победу,  другие  имели  соперников,  третьидомогались  власти,  но в  другом  месте.  Как мы  можем  судить о  верностиДжованни Аукута,  если за  ним  не  числится  ни  одной  победы,  но  всякийсогласится, что, вернись он с победой, флорентийцы оказались бы в полной еговласти. Сфорца и Браччо как соперники не спускали друг с друга глаз, поэтомуФранческо перенес свои домогания в Ломбардию, а Браччо -- в папские владенияи в Неаполитанское  королевство. А  как  обстояло  дело недавно? Флорентийцыпригласили  на службу Паоло Вителли,  человека  умнейшего  и пользовавшегосяогромным влиянием  еще в  частной жизни. Если  бы  он  взял  Пизу, разве  неочевидно,  что  флорентийцам  бы  от него не  отделаться?  Ибо перейди он наслужбу  к неприятелю, им пришлось бы сдаться; останься он у них, им пришлосьбы ему подчиниться.

     Что  же  касается  венецианцев,  то  блестящие  и  прочные  победы  ониодерживали лишь до тех пор, пока воевали своими силами, то есть до того, какприступили   к   завоеваниям  на  материке.   Аристократия   и   вооруженноепростонародье Венеции не раз являли образцы воинской доблести, воюя на море,но стоило им перейти на сушу,  как они переняли военный  обычай всей Италии.

Когда их завоевания на суше были невелики, и держава их стояла твердо, у нихне было поводов опасаться своих кондотьеров, но когда владения их разрослись-- а было это при Кроманьоле,--  то они осознали свою оплошность. Кроманьолабыл известен им как доблестный полководец --  под  его  началом  они разбилиМиланского  герцога,--  но,  видя, что  он  тянет  время,  а  не  воюет, онирассудили, что победы он не одержит, ибо к  ней не стремится, уволить же онисами  его не посмеют,  ибо побоятся  утратить то, что завоевали: вынужденныеобезопасить  себя  каким-либо  способом,  они  его  умертвили.  Позднее  онинанимали Бартоломео да Бергамо, Роберто да Сан-Северино, графа  ди Питильянои  им подобных, которые внушали  опасение не тем,  что выиграют,  а тем, чтопроиграют сражение. Как оно и  случилось при  Вайла,  где венецианцы за одиндень потеряли  все  то, что с таким  трудом собирали  восемь  столетий.  Ибонаемники  славятся тем, что медленно и вяло наступают,  зато с замечательнойбыстротой отступают. И раз уж я обратился  за примером к  Италии, где долгиегоды хозяйничают  наемные войска,  то для пользы  дела  хотел  бы  вернутьсявспять, чтобы выяснить, откуда они пошли и каким образом набрали такую силу.

     Надо знать, что  в недавнее время, когда  империя  ослабла, а  светскаявласть  папы окрепла,  Италия  распалась  на  несколько  государств.  Многиекрупные   города   восстали    против   угнетавших   их   нобилей,   которымпокровительствовал император, тогда  как городам покровительствовала церковьв  интересах  своей светской власти; во многих других городах их собственныеграждане  возвысились до  положения  государей.  Так  Италия  почти  целикомоказалась под властью папы и нескольких республик.  Однако вставшие у властипрелаты  и  граждане не привыкли  иметь дело  с оружием, поэтому  они  сталиприглашать на службу наемников. Альбериго да Конио, уроженец Романьи, первымсоздал  славу наемному  оружию. Его выученики Браччо  и Сфорца в  свое времядержали  в руках всю  Италию. За ними пошли все те, под чьим началом наемныевойска состоят по сей день. Доблесть их привела к тому,  что Италию из концав конец прошел Карл, разорил Людовик, попрал Фердинанд и  предали  поруганиюшвейцарцы.

     Начали они  с того, что, возвышая себя, повсеместно унизили пехоту. Этонужно  было затем,  что,  живя ремеслом и не имея владений, они не  могли быпрокормить большого пешего  войска, а малое не  создало  бы им  славы. Тогдакак, ограничившись кавалерией, они при небольшой численности обеспечили себеи  сытость,  и  почет. Дошло  до  того,  что в  двадцатитысячном  войске  ненасчитывалось  и двух тысяч пехоты.  В  дальнейшем они проявили  необычайнуюизворотливость для того, чтобы избавить себя  и солдат от опасностей и тяготвоенной жизни:  в стычках  они не убивают  друг друга, а берут в  плен  и нетребуют выкупа,  при  осаде ночью не  идут  на  приступ; обороняя  город, неделают  вылазок к  палаткам;  не окружают лагерь частоколом и рвом, не ведуткампаний  в зимнее  время.  И  все это  дозволяется  их  военным  уставом  ипридумано ими  нарочно для того,  чтобы, как сказано,  избежать опасностей итягот военной жизни: так они довели Италию до позора и рабства.

 

     ГЛАВА XIII

     О ВОЙСКАХ СОЮЗНИЧЕСКИХ, СМЕШАННЫХ И СОБСТВЕННЫХ

     Союзнические войска -- еще одна разновидность бесполезных войск --  этовойска сильного  государя, которые призываются для помощи и  защиты.  Такимивойсками  воспользовался  недавно  папа Юлий:  в  военных  действиях  противФеррары  он увидел,  чего  стоят  его  наемники, и сговорился с Фердинандом,королем Испанским, что тот окажет ему помощь кавалерией и  пехотой. Сами  посебе такие  войска могут  отлично  и с пользой послужить своему государю, нодля того, кто их призывает на помощь, они почти всегда опасны, ибо поражениеих грозит государю гибелью, а победа -- зависимостью.

     Несмотря на то, что исторические  сочинения содержат множество подобныхпримеров, я хотел бы сослаться на тот же пример папы Юлия. С его стороны этобыл  крайне  опрометчивый шаг --  довериться чужеземному государю ради того,чтобы захватить Феррару.  И он был бы наказан  за  свою опрометчивость, еслибы, на его счастье, судьба не рассудила иначе:  союзническое войско его былоразбито при Равенне, но благодаря  тому,  что внезапно появились швейцарцы инеожиданно для всех прогнали победителей, папа не попал  в зависимость  ни кнеприятелю, ибо  тот  бежал, ни  к союзникам, ибо  победа  была добыта не ихоружием.  Флорентийцы,  не  имея  войска, двинули против  Пизы  десять тысячфранцузов -- что едва не обернулось для них худшим бедствием, чем все, какиеслучались  с  ними в прошлом. Император  Константинополя, воюя  с  соседями,призвал в Грецию десять тысяч турок, каковые по окончании войны не  пожелалиуйти, с чего и началось порабощение Греции неверными.

     Итак, пусть союзническое войско призывает  тот, кто не дорожит победой,ибо оно куда  опасней  наемного.  Союзническое войско  -- это верная  гибельтому, кто  его  призывает: оно  действует  как один  человек  и безраздельноповинуется  своему государю; наемному же войску после победы нужно  и большевремени, и более удобные обстоятельства, чтобы тебе  повредить; в нем меньшеединства, оно собрано и оплачиваемо тобой, и тот, кого ты поставил  во главеего, не  может  сразу войти  в такую  силу,  чтобы  стать  для  тебя опаснымсоперником.  Короче  говоря,   в  наемном   войске  опаснее  нерадивость,  всоюзническом войске -- доблесть.

     Поэтому мудрые государи  всегда  предпочитали иметь дело  с собственнымвойском. Лучше, полагали  они,  проиграть со своими, чем выиграть  с чужими,ибо  не  истинна  та победа,  которая  добыта  чужим оружием.  Без колебанийсошлюсь опять на пример Чезаре Борджа. Поначалу, когда герцог только вступилв  Романью, у него  была французская конница, с помощью которой он  захватилИмолу  и Форли. Позже он  понял  ненадежность союзнического войска и, сочтя,что  наемники  менее  для  него  опасны, воспользовался  услугами  Орсини  иВителли.  Но,  увидев, что  те  в  деле  нестойки  и могут  ему изменить, онизбавился  от них и набрал собственное войско.  Какова  разница  между всемиэтими  видами  войск,  нетрудно  понять,  если  посмотреть,  как  изменялосьотношение к  герцогу, когда у  него были только  французы,  потом -- наемноевойско Орсини и Вителли и,  наконец -- собственное войско.  Мы заметим, что,хотя уважение к герцогу постоянно росло, в полной мере с ним стали считатьсятолько  после  того,  как  все  увидели,  что  он  располагает  собственнымисолдатами.

     Я намеревался не отступать от тех событий, которые происходили в Италиив недавнее  время, но  сошлюсь еще  на пример Гиерона Сиракузского,  так какупоминал  о нем выше.  Став, как  сказано,  волею  сограждан  военачальникомСиракуз,  он  скоро  понял, что от наемного войска мало толку, ибо тогдашниекондотьеры были сродни теперешним. И так  как он  заключил, что их нельзя нипрогнать, ни оставить, то приказал их изрубить и  с тех пор  опирался толькона  свое,  а  не  на чужое  войско. Приходит на память  и рассказ из Ветхогозавета, весьма  тут уместный. Когда Давид вызвал  на бой Голиафа, единоборцаиз стана филистимлян,  то Саул, дабы поддержать дух  в Давиде, облачил его всвои доспехи,  но  тот отверг  их,  сказав,  что  ему не  по  себе  в  чужомвооружении и что лучше он пойдет на врага с  собственной пращой и ножом. Таквсегда и  бывает, что чужие  доспехи либо широки,  либо тесны, либо  слишкомгромоздки.

     Карл  VII,  отец  короля  Людовика XI,  благодаря  фортуне  и  доблестиосвободив Францию от  англичан, понял, как необходимо быть вооруженным своиморужием, и приказал образовать постоянную  конницу и  пехоту.  Позже  корольЛюдовик,  его сын, распустил пехоту и стал брать  на  службу швейцарцев; этуошибку   еще  усугубили  его  преемники,  и   теперь  она  дорого  обходитсяфранцузскому  королевству. Ибо, предпочтя швейцарцев, Франция подорвала  духсвоего  войска:  после  упразднения  пехоты  кавалерия,  приданная  наемномувойску, уже не  надеется выиграть  сражение своими силами. Так и получается,что  воевать  против швейцарцев французы  не могут, а  без швейцарцев противдругих   --  не  смеют.  Войско  Франции,  стало  быть,   смешанное:  частьюсобственное,  частью наемное -- и в  таком виде намного превосходит  целикомсоюзническое или целиком наемное войско, но намного уступает войску, целикомсостоящему  из своих солдат. Ограничусь уже известным примером: Франция былабы непобедима, если бы усовершенствовала  или  хотя бы  сохранила устройствовойска, введенное Карлом.  Но  неразумие  людей  таково,  что они  часто  незамечают яда внутри  того, что хорошо  с  виду, как я  уже говорил  выше  поповоду чахоточной лихорадки.

     Поэтому  государь, который проглядел  зарождающийся недуг,  не обладаетистинной мудростью,--  но вовремя  распознать  его дано немногим. И если  мызадумаемся об упадке Римской империи, то увидим, что он начался  с того, чторимляне стали брать на службу наемников -- готов. От этого и пошло истощениесил империи, причем сколько силы  отнималось у  римлян, столько прибавлялосьготам.  В заключение  же  повторю, что  без  собственного войска государствонепрочно  --  более того,  оно  всецело зависит  от  прихотей  фортуны,  ибодоблесть не служит ему верной защитой в трудное время. По мнению и приговорумудрых  людей:"  Quod  nihil  sit  tam  infirmum  aut  instabile, quam  famapotentiae non  sua vi nixa". ["Нет ничего  более шаткого  и преходящего, чемобаяние  не  опирающегося  на собственную силу  могущества".  Тацит. Анналы,XIII, 19,  т. 1. Л.,1970,  с. 232.  перевод А.  С.  Бобовича.].  Собственныевойска суть  те, которые составляются из подданных,  граждан  или  преданныхтебе людей, всякие же другие относятся либо к союзническим,  либо к наемным.

А  какое им  дать  устройство,  нетрудно  заключить,  если обдумать действиячетырех названных мною лиц  и рассмотреть, как устраивали  и  вооружали своиармии  Филипп, отец Александра Македонского,  и  многие  другие республики игосудари, чьему примеру я всецело вверяюсь.

 

     ГЛАВА XIV

     КАК ГОСУДАРЬ ДОЛЖЕН ПОСТУПАТЬ КАСАТЕЛЬНО ВОЕННОГО ДЕЛА

     Таким образом, государь не должен иметь ни  других помыслов, ни  другихзабот, ни другого дела, кроме войны, военных  установлений и военной  науки,ибо  война  есть   единственная  обязанность,  которую  правитель  не  можетвозложить на другого.  Военное искусство наделено такой силой, что позволяетне только  удержать  власть тому, кто рожден государем, но и  достичь властитому,  кто родился  простым  смертным. И наоборот,  когда государи помышлялибольше об удовольствиях,  чем о военных упражнениях, они теряли и ту власть,что  имели.  Небрежение  этим  искусством является  главной причиной  утратывласти, как владение им является главной причиной обретения власти.

     Франческо  Сфорца,  умея  воевать,  из  частного  лица  стал  Миланскимгерцогом, дети  его,  уклоняясь от тягот  войны, из герцогов  стали частнымилицами. Тот, кто не владеет военным ремеслом, навлекает на себя много бед, ив частности  презрение окружающих, а этого надо всемерно остерегаться, как отом  будет сказано ниже. Ибо вооруженный несопоставим с безоружным и никогдавооруженный не подчинится безоружному  по доброй воле, а  безоружный никогдане почувствует себя  в безопасности среди вооруженных  слуг.  Как могут двоеполадить, если один подозревает другого, а тот в свою очередь его презирает.

Так и  государь, не сведущий в военном деле, терпит много бед, и одна из нихта, что он не пользуется  уважением войска и в свою очередь не может на негоположиться.

     Поэтому государь должен даже в мыслях не оставлять военных упражнений ив мирное время предаваться им еще больше, чем в военное. Заключаются же они,во-первых,  в делах,  во-вторых -- в  размышлениях.  Что  касается  дел,  тогосударю следует  не только  следить за порядком и учениями в  войске,  но исамому почаще выезжать на охоту,  чтобы закалить тело и одновременно изучитьместность,  а именно: где и какие есть  возвышенности, куда  выходят долины,насколько  простираются  равнины,  каковы  особенности  рек  и  болот. Такоеизучение  вдвойне  полезно.   Прежде  всего  благодаря   ему  лучше  узнаешьсобственную страну и можешь вернее определить способы ее защиты; кроме того,зная в подробностях устройство одной местности, легко понимаешь  особенностидругой, попадая туда впервые,  ибо склоны, долины,  равнины,  болота и реки,предположим, в  Тоскане имеют  определенное  сходство с  тем, что мы видим вдругих краях, отчего тот, кто изучил одну местность, быстро осваивается и вовсех  прочих. Если государь  не выработал в  себе  этих навыков, то он лишенпервого   качества  военачальника,  ибо  именно   они   позволяют  сохранятьпреимущество, определяя местоположение неприятеля, располагаясь лагерем, идяна сближение с противником, вступая в бой и осаждая крепости.

     Филопемену, главе ахейского союза, античные авторы расточают  множествопохвал, и  в частности за то, что он  и в мирное время ни о чем не помышлял,кроме военного дела. Когда он прогуливался с друзьями  за городом, то  частоостанавливался  и спрашивал: если неприятель займет тот  холм, а наше войскобудет стоять здесь, на чьей стороне будет преимущество? как наступать в этихусловиях,  сохраняя  боевые порядки?  как  отступать,  если  нас  вынудят  котступлению? как  преследовать  противника, если тот  обратился в бегство? Итак, продвигаясь вперед, предлагал все новые и  новые обстоятельства из тех,какие  случаются на войне;  и  после  того,  как выслушивал  мнение  друзей,высказывал  свое   и   приводил   доводы  в  его   пользу,  так  постояннымиразмышлениями  он добился  того,  что во время  войны никакая случайность немогла бы застигнуть его врасплох.

     Что же до умственных упражнений, то государь должен читать историческиетруды,  при  этом особо  изучать действия выдающихся полководцев, разбирать,какими  способами  они  вели  войну,  что  определяло  их  победы  и что  --поражения, с тем чтобы одерживать первые  и  избегать  последних.  Самое  жеглавное --  уподобившись многим великим  людям прошлого,  принять за образецкого-либо  из прославленных и чтимых людей  древности и постоянно  держать впамяти его подвиги  и деяния. Так, по рассказам,  Александр Великий подражалАхиллу,  Цезарь  --   Александру,  Сципион  --  Киру.  Всякий,  кто  прочтетжизнеописание Кира,  составленное  Ксенофонтом, согласится, что, уподобляясьКиру,  Сципион  весьма  способствовал  своей  славе  и   что  в  целомудрии,обходительности,  человечности  и  щедрости  Сципион следовал  Киру, как тотописан  нам Ксенофонтом. Мудрый  государь  должен  соблюдать  все  описанныеправила, никогда не предаваться в мирное время праздности, ибо все его трудыокупятся, когда настанут тяжелые времена, и тогда,  если  судьба захочет егосокрушить, он сумеет выстоять под ее напором.

 

     ГЛАВА XV

     О ТОМ, ЗА ЧТО ЛЮДЕЙ, В ОСОБЕННОСТИ ГОСУДАРЕЙ, ВОСХВАЛЯЮТ ИЛИ ПОРИЦАЮТ

     Теперь  остается  рассмотреть,  как  государь  должен   вести  себя  поотношению  к подданным и  союзникам. Зная,  что  об  этом  писали  многие, яопасаюсь, как  бы  меня не сочли  самонадеянным  за то, что,  избрав  тот жепредмет,  в  толковании  его  я более  всего  расхожусь с  другими. Но, имеянамерение  написать  нечто  полезное  для  людей   понимающих,  я  предпочелследовать  правде  не  воображаемой, а действительной  -- в  отличие  от техмногих,  кто изобразил республики  и государства, каких  в  действительностиникто не знавал и не видывал. Ибо расстояние между тем, как люди живут и какдолжны бы  жить, столь велико,  что  тот, кто отвергает  действительное радидолжного,  действует скорее во  вред себе, нежели  на благо, так  как, желаяисповедовать добро во всех случаях жизни, он неминуемо погибнет, сталкиваясьс  множеством людей, чуждых добру.  Из  чего следует, что  государь, если онхочет  сохранить  власть,  должен  приобрести  умение  отступать  от добра ипользоваться этим умением смотря по надобности.

     Если же  говорить не  о вымышленных, а об истинных свойствах государей,то надо сказать, что  во  всех  людях, а особенно в  государях, стоящих вышепрочих людей,  замечают  те  или иные  качества,  заслуживающие  похвалы илипорицания.  А  именно: говорят,  что один щедр, другой  скуп --  если  взятьтосканское  слово, ибо  жадный  на нашем наречии это  еще  и тот, кто  хочетотнять  чужое, а  скупым мы называем того, кто слишком  держится за свое  --один расточителен, другой  алчен;  один жесток, другой  сострадателен;  одинчестен,  другой  вероломен; один  изнежен и  малодушен, другой тверд духом исмел; этот снисходителен, тот надменен; этот распутен, тот  целомудрен; этотлукав,  тот  прямодушен;  этот упрям, тот  покладист; этот  легкомыслен, тотстепенен; этот набожен, тот нечестив и  так далее. Что может быть похвальнеедля государя, нежели соединять в себе все  лучшие из перечисленных  качеств?Но раз в силу своей  природы  человек не может ни иметь одни добродетели, нинеуклонно  им следовать,  то  благоразумному государю следует  избегать  техпороков,  которые   могут   лишить  его  государства,  от  остальных  же  --воздерживаться по  мере  сил, но  не более. И даже пусть государи не  боятсянавлечь на себя обвинения в  тех  пороках,  без  которых трудно удержаться увласти, ибо,  вдумавшись,  мы найдем немало  такого,  что  на первый  взглядкажется добродетелью, а в действительности пагубно для государя, и наоборот:выглядит  как   порок,   а  на   деле  доставляет  государю  благополучие  ибезопасность.

 

     ГЛАВА XVI

     О ЩЕДРОСТИ И БЕРЕЖЛИВОСТИ

     Начну с первого из упомянутых качеств и скажу, что  хорошо  иметь славущедрого  государя.  Тем  не менее  тот, кто проявляет  щедрость, чтобы слытьщедрым, вредит самому себе. Ибо если проявлять ее разумно и должным образом,о  ней  не  узнают,  а тебя  все равно обвинят  в скупости, поэтому,  чтобы,распространить  среди  людей  славу  о  своей  щедрости,  ты  должен  будешьизощряться в великолепных  затеях, но,  поступая таким образом,  ты истощишьказну,  после  чего,  не  желая  расставаться со  славой  щедрого правителя,вынужден  будешь  сверх  меры  обременить  народ  податями  и  прибегнуть  кнеблаговидным способам изыскания  денег. Всем  этим ты постепенно  возбудишьненависть  подданных, а  со временем, когда обеднеешь,--  то и  презрение. Ипосле    того   как    многих   разоришь   своей   щедростью   и    немногихоблагодетельствуешь, первое  же  затруднение  обернется для тебя  бедствием,первая же опасность  -- крушением. Но если ты вовремя одумаешься  и захочешьпоправить дело, тебя тотчас же обвинят в скупости.

     Итак, раз государь не может без ущерба для себя проявлять щедрость так,чтобы  ее  признали,  то не  будет  ли для него благоразумнее примириться сославой  скупого правителя? Ибо со временем, когда люди увидят, что благодарябережливости он удовлетворяется своими доходами и ведет военные кампании, необременяя  народ дополнительными налогами,  за  ним утвердится слава щедрогоправителя. И он действительно окажется щедрым по отношению ко всем тем, когомог бы обогатить, а  таких единицы.  В  наши дни  лишь те  совершили великиедела, кто прослыл скупым, остальные сошли  неприметно. Папа Юлий желал слытьщедрым лишь до тех пор, пока не достиг папской власти, после чего,  готовяськ войне, думать забыл о щедрости.  Нынешний король Франции  провел нескольковойн  без  введения  чрезвычайных  налогов  только  потому,   что,  предвидядополнительные  расходы,  проявлял  упорную  бережливость.  Нынешний  корольИспании не  предпринял  бы и не выиграл стольких кампаний,  если бы  дорожилславой щедрого государя.

     Итак,  ради  того,  чтобы не  обирать  подданных,  иметь  средства  дляобороны,  не обеднеть,  не вызвать  презрения и не стать  по неволе  алчным,государь должен  пренебречь  славой  скупого правителя,  ибо скупость -- этоодин  из тех пороков, которые  позволяют ему  править.  Если мне скажут, чтоЦезарь проложил себе путь щедростью и что многие другие, благодаря тому, чтобыли  и слыли щедрыми, достигали самых высоких степеней, я  отвечу: либо  тыдостиг власти, либо ты еще на пути к  ней. В  первом случае щедрость вредна,во  втором -- необходима. Цезарь был на пути к абсолютной власти над  Римом,поэтому щедрость не могла ему повредить, но владычеству его пришел бы конец,если бы он, достигнув власти, прожил дольше и не умерил расходов. А если мневозразят, что многие уже были государями и совершали во главе войска великиедела,  однако же  слыли щедрейшими, я отвечу,  что  тратить можно либо свое,либо чужое. В  первом случае  полезна  бережливость, во  втором -- как можнобольшая щедрость.

     Если  ты ведешь  войско, которое кормится добычей, грабежом, поборами ичужим добром, тебе необходимо быть щедрым, иначе за тобой не пойдут солдаты.

И всегда имущество, которое не принадлежит  тебе или твоим подданным, можешьраздаривать  щедрой  рукой,  как это делали Кир,  Цезарь  и  Александр, ибо,расточая чужое, ты  прибавляешь  себе славы, тогда как  расточая свое --  тытолько  себе  вредишь. Ничто  другое  не истощает  себя  так, как  щедрость:выказывая ее, одновременно  теряешь самую возможность  ее выказывать и  либовпадаешь в бедность, возбуждающую презрение, либо, желая избежать  бедности,разоряешь других, чем  навлекаешь  на себя ненависть. Между тем презрение  иненависть  подданных --  это то самое,  чего  государь  должен  более  всегоопасаться,  щедрость же ведет  к тому и другому.  Поэтому больше  мудрости втом, чтобы, слывя  скупым,  стяжать  худую  славу без ненависти, чем  в том,чтобы,  желая  прослыть щедрым и оттого  по неволе  разоряя других,  стяжатьхудую славу и ненависть разом.

 

     ГЛАВА XVII

     О ЖЕСТОКОСТИ И МИЛОСЕРДИИ И О ТОМ, ЧТО ЛУЧШЕ: ВНУШАТЬ ЛЮБОВЬ ИЛИ СТРАХ

     Переходя  к  другим  из  упомянутых  выше  свойств, скажу,  что  каждыйгосударь  желал  бы  прослыть  милосердным,  а  не  жестоким, однако следуетостерегаться   злоупотребить  милосердием.  Чезаре  Борджа  многие  называлижестоким,  но  жестокостью этой он  навел порядок в  Риманье,  объединил ее,умиротворил  и  привел к повиновению.  И, если вдуматься,  проявил тем самымбольше  милосердия,  чем  флорентийский  народ,  который,  боясь обвинений вжестокости,  позволил разрушить Пистойю.  Поэтому государь,  если он  желаетудержать  в  повиновении  подданных, не должен  считаться  с  обвинениями  вжестокости. Учинив несколько расправ, он проявит больше  милосердия, чем те,кто  по  избытку  его  потворствует беспорядку. Ибо от  беспорядка,  которыйпорождает  грабежи и  убийства, страдает  все  население, тогда  как от кар,налагаемых государем,  страдают  лишь  отдельные  лица.  Новый  государь ещеменьше,  чем  всякий другой, может избежать  упрека в жестокости,  ибо новойвласти угрожает множество опасностей. Вергилий говорит устами Дидоны:

     Res dura, et regni novitas me talia cogunt     Moliri, et late fines custode tueri.

 

     ["Молодо царство у нас, велика опасность; лишь это     Бдительно так рубежи охранять меня заставляет."     Вергилий. Энеида, кн.  I,  563-564.  М.,  "Художественная  литература",1971. Перевод С. А. Ошерова.]

     Однако  новый  государь  не  должен быть легковерен, мнителен и скор нарасправу, во всех своих  действиях он  должен  быть  сдержан, осмотрителен имилостив, так чтобы  излишняя доверчивость не обернулась неосторожностью,  аизлишняя недоверчивость не озлобила подданных.

     По этому поводу может возникнуть спор, что лучше: чтобы государя любилиили  чтобы  его  боялись.  Говорят  что лучше  всего,  когда боятся и  любятодновременно;  однако  любовь плохо уживается  со страхом, поэтому  если  ужприходится  выбирать,  то  надежнее выбрать страх. Ибо о людях в целом можносказать,  что они неблагодарны и непостоянны,  склонны к лицемерию и обману,что их отпугивает опасность и влечет нажива: пока ты делаешь добро, они твоивсей душой, обещают ничего для тебя не щадить: ни крови, ни жизни, ни детей,ни  имущества,  но когда  у  тебя  явится в  них  нужда, они  тотчас от тебяотвернуться. И худо придется тому государю, который, доверясь их посулам, непримет никаких  мер на  случай опасности.  Ибо  дружбу,  которая  дается  заденьги, а не приобретается величием  и благородством  души, можно купить, нонельзя удержать, чтобы воспользоваться  ею в трудное время. Кроме того, людименьше остерегаются обидеть того,  кто внушает им любовь, нежели  того,  ктовнушает  им  страх, ибо любовь поддерживается благодарностью, которой  люди,будучи  дурны,  могут   пренебречь  ради   своей  выгоды,  тогда  как  страхподдерживается угрозой наказания, которой пренебречь невозможно.

     Однако  государь должен  внушать страх  таким образом, чтобы,  если  неприобрести любви, то хотя бы избежать ненависти, ибо вполне возможно внушитьстрах  без   ненависти.  Чтобы  избежать  ненависти,   государю   необходимовоздерживаться от  посягательств на имущество граждан и  подданных  и на  ихженщин. Даже  когда государь считает нужным лишить кого-либо жизни, он можетсделать это, если  налицо подходящее обоснование  и очевидная причина, но ондолжен  остерегаться посягать на чужое добро, ибо люди скорее простят смертьотца, чем потерю  имущества. Тем  более что  причин  для  изъятия  имуществавсегда достаточно и если начать жить хищничеством, то всегда найдется  поводприсвоить  чужое, тогда  как оснований для  лишения  кого-либо жизни гораздоменьше и повод для этого приискать труднее.

     Но когда государь  ведет многочисленное  войско,  он тем  более  долженпренебречь тем,  что  может  прослыть  жестоким, ибо,  не прослыв  жестоким,нельзя  поддержать  единства  и  боеспособности  войска.  Среди удивительныхдеяний Ганнибала упоминают и следующее:  отправившись воевать в чужие земли,он удержал  от мятежа  и распрей огромное и разноплеменное войско как в  днипобед, так и в дни поражений.  Что можно объяснить только его нечеловеческойжестокостью,   которая  вкупе   с  доблестью  и  талантами   внушала  войскублагоговение  и ужас; не  будь  в нем  жестокости,  другие  его  качества невозымели бы такого действия.  Между  тем авторы исторических трудов, с однойстороны, превозносят сам подвиг,  с другой  -- необдуманно  порицают главнуюего причину.

     Насколько  верно  утверждение, что полководцу мало обладать доблестью италантом,  показывает  пример  Сципиона -- человека необычайного  не  толькосреди его современников, но и среди всех людей.  Его войска  взбунтовались вИспании  вследствие  того,  что   по  своему  чрезмерному  мягкосердечию  онпредоставил   солдатам  большую  свободу,  чем  это   дозволяется   воинскойдисциплиной.  Что  и  вменил ему в вину  Фабий  Максим,  назвавший его передСенатом развратителем  римского воинства.  По  тому же  недостатку твердостиСципион не вступился за локров, узнав, что  их разоряет один из его легатов,и  не  покарал  легата  за  дерзость. Недаром  кто-то  в  Сенате,  желая егооправдать,  сказал,  что он относится  к  той природе людей,  которым  легчеизбегать ошибок самим, чем наказывать за ошибки других. Со  временем от этойчерты  Сципиона  пострадало  бы и  его доброе имя,  и слава  -- если  бы  онраспоряжался  единолично;  но  он  состоял под властью сената, и  потому этосвойство  его  характера  не  только  не  имело  вредных последствий,  но  ипослужило к вящей его славе.

     Итак, возвращаясь к спору о том,  что лучше: чтобы государя любили  иличтобы его боялись, скажу, что любят государей по собственному  усмотрению, абоятся  --  по  усмотрению  государей,   поэтому  мудрому  правителю   лучшерассчитывать на то, что зависит от него, а не от кого-то другого; важно лишьни в коем случае не навлекать на себя ненависти подданных, как о том сказановыше.

 

     ГЛАВА XVIII

     О ТОМ, КАК ГОСУДАРИ ДОЛЖНЫ ДЕРЖАТЬ СЛОВО

     Излишне говорить, сколь  похвальна  в государе  верность данному слову,прямодушие  и неуклонная честность. однако  мы знаем по  опыту,  что  в нашевремя великие дела удавались лишь тем, кто не старался сдержать данное словои умел, кого нужно, обвести вокруг пальца; такие  государи в конечном  счетепреуспели куда больше, чем те, кто ставил на честность.

     Надо знать,  что с  врагом можно бороться двумя  способами:  во-первых,законами, во-вторых,  силой. Первый способ присущ человеку, второй -- зверю;но так как первое часто недостаточно, то приходится прибегать и ко  второму.

Отсюда следует,  что  государь должен усвоить то, что заключено  в природе ичеловека,  и зверя.  Не это ли иносказательно  внушают нам античные  авторы,повествуя о том, как Ахилла и прочих героев древности отдавали на воспитаниекентавру Хирону, дабы они приобщились к его мудрости? Какой иной смысл имеетвыбор  в наставники получеловека-полузверя, как не  тот, что государь долженсовместить в себе обе эти природы, ибо одна без другой не  имеет достаточнойсилы?

     Итак, из всех зверей пусть  государь уподобится двум: льву и  лисе. Левбоится капканов, а  лиса -- волков, следовательно, надо быть подобным  лисе,чтобы  уметь обойти капканы, и льву, чтобы отпугнуть волков. Тот, кто всегдаподобен льву,  может  не  заметить  капкана. Из чего  следует, что  разумныйправитель не может  и не должен оставаться  верным своему обещанию, если этовредит его интересам и  если отпали причины,  побудившие его дать  обещание.

Такой совет был бы недостойным, если  бы люди честно держали слово, но люди,будучи дурны, слова не держат, поэтому и ты должен поступать с ними  так же.

А благовидный  предлог  нарушить  обещание  всегда найдется.  Примеров  томумножество: сколько  мирных договоров,  сколько соглашений не вступило в силуили  пошло  прахом из-за того, что государи нарушали свое слово, и всегда  ввыигрыше  оказывался тот, кто имел лисью натуру. Однако натуру эту надо  ещеуметь прикрыть, надо  быть изрядным  обманщиком  и лицемером,  люди  же  такпростодушны  и  так поглощены  ближайшими нуждами,  что обманывающий  всегданайдет того, кто даст себя одурачить.

     Из близких по времени  примеров не могу умолчать об одном. Александр VIвсю  жизнь изощрялся в  обманах, но каждый раз  находились люди, готовые емуверить. Во всем свете  не было человека, который  так клятвенно  уверял, такубедительно обещал и так мало заботился об исполнении своих обещаний. Тем неменее обманы всегда удавались  ему, как  он желал, ибо он  знал  толк в этомделе.  Отсюда   следует,  что  государю  нет  необходимости  обладать  всеминазванными добродетелями,  но есть прямая необходимость выглядеть обладающимими.  Дерзну  прибавить,  что  обладать этими  добродетелями и  неуклонно имследовать  вредно,  тогда как выглядеть  обладающим  ими  -- полезно.  Иначеговоря,  надо  являться  в  глазах  людей   сострадательным,  верным  слову,милостивым,  искренним, благочестивым  -- и быть  таковым в  самом деле,  новнутренне  надо сохранить готовность проявить  и  противоположные  качества,если  это  окажется  необходимо. Следует  понимать,  что государь,  особенноновый, не может исполнять все то,  за  что людей почитают хорошими,  так какради  сохранения  государства он  часто  бывает вынужден идти  против своегослова,  против милосердия, доброты и благочестия. Поэтому  в душе  он всегдадолжен быть готов к тому, чтобы  переменить направление, если события примутдругой оборот  или  в другую сторону задует ветер фортуны, то есть, как былосказано, по возможности не удаляться от добра, но при надобности не чуратьсяи зла.

     Итак,  государь  должен бдительно следить за тем, чтобы  с языка его несорвалось слова, не исполненного пяти названных добродетелей. Пусть тем, ктовидит его и слышит, он  предстает как само милосердие, верность, прямодушие,человечность и  благочестие, особенно благочестие.  Ибо люди  большей частьюсудят  по виду,  так как увидеть  дано всем, а потрогать руками -- немногим.

Каждый знает, каков ты с виду, немногим известно, каков ты на самом деле,  иэти  последние  не  посмеют  оспорить мнение большинства, за спиной которогостоит государство. О действиях всех людей, а особенно государей, с которых всуде  не спросишь, заключают по результату, поэтому пусть государи стараютсясохранить  власть  и  одержать  победу.  Какие  бы  средства  для  этого  ниупотребить,  их  всегда  сочтут достойными и  одобрят, ибо чернь прельщаетсявидимостью и успехом, в мире же нет ничего, кроме черни, и меньшинству в немне остается места, когда за большинством стоит государство. Один из нынешнихгосударей, которого воздержусь назвать, только и делает, что проповедует мири верность, на деле же тому и другому злейший враг; но если бы он последовалтому,  что   проповедует,   то  давно  лишился  бы  либо   могущества,  либогосударства.

 

     ГЛАВА XIX

     О ТОМ, КАКИМ ОБРАЗОМ ИЗБЕГАТЬ НЕНАВИСТИ И ПРЕЗРЕНИЯ

     Наиважнейшее  из упомянутых  качеств  мы рассмотрели;  что же  касаетсяпрочих, то о них я скажу кратко, предварив рассуждение одним общим правилом.

Государь,  как  отчасти  сказано  выше,  должен  следить  за  тем,  чтобы несовершилось ничего, что  могло бы вызвать ненависть или презрение подданных.

Если в  этом он преуспеет, то  свое дело  он сделал, и прочие  его пороки непредставят  для  него  никакой  опасности.  Ненависть  государи   возбуждаютхищничеством и  посягательством  на  добро  и  женщин  своих  подданных. Ибобольшая часть людей довольна жизнью, пока не задеты их  честь или имущество;так  что недовольным  может  оказаться лишь небольшое число честолюбцев,  накоторых нетрудно найти управу. Презрение государи возбуждают непостоянством,легкомыслием,  изнеженностью, малодушием и  нерешительностью.  Этих  качествнадо остерегаться как  огня, стараясь, напротив,  в каждом  действии  являтьвеликодушие,  бесстрашие,  основательность  и  твердость.  Решение  государякасательно  частных дел подданных должны быть бесповоротными, и мнение о немдолжно  быть таково,  чтобы  никому не могло  прийти  в  голову,  что  можнообмануть или  перехитрить  государя. К правителю,  внушившему  о себе  такоепонятие, будут относиться с почтением; а если  известно, что государь  имеетвыдающиеся  достоинства и почитаем  своими подданными, врагам  труднее будетнапасть на него или составить против него заговор. Ибо государя подстерегаютдве опасности  -- одна  изнутри,  со  стороны подданных, другая извне --  состороны  сильных соседей. С  внешней опасностью можно справиться при  помощихорошего  войска и хороших союзников; причем  тот кто имеет хорошее  войско,найдет и хороших  союзников. А если  опасность  извне будет устранена, то  ивнутри сохранится мир, при условии, что его не нарушат тайные заговоры. Но ив случае  нападения извне  государь  не должен терять присутствие духа, ибо,если образ  его действий  был  таков, как я говорю,  он устоит  перед  любымнеприятелем, как устоял Набид Спартанский, о чем сказано выше.

     Что же касается подданных, то  когда снаружи мир, то единственное, чегоследует опасаться,-- это тайные  заговоры. Главное средство против них -- ненавлекать на  себя ненависти  и презрения  подданных и быть угодным  народу,чего добиться необходимо, как о  том подробно сказано выше. Из всех способовпредотвратить  заговор самый  верный  -- не  быть  ненавистным народу.  Ведьзаговорщик всегда рассчитывает  на то, что убийством государя угодит народу;если же он знает, что возмутит народ, у него  не  хватит духа пойти на такоедело, ибо трудностям,  с которыми сопряжен всякий заговор,  нет  числа.  Какпоказывает опыт, заговоры  возникали часто,  но удавались редко. Объясняетсяже  это тем,  что  заговорщик не может  действовать  в  одиночку  и не можетсговориться ни  с  кем, кроме  тех, кого полагает  недовольными властью.  Нооткрывшись недовольному, ты  тотчас даешь  ему  возможность  стать  одним издовольных,  так как,  выдав тебя, он может обеспечить  себе всяческие блага.

Таким  образом,  когда  с  одной  стороны  выгода   явная,  а  с  другой  --сомнительная,  и к тому же  множество  опасностей, то  не выдаст тебя толькотакой  сообщник, который  является  преданнейшим твоим  другом  или  злейшимврагом государя.

     Короче  говоря,  на  стороне  заговорщика -- страх, подозрение,  боязньрасплаты;  на  стороне  государя  --  величие  власти,  друзья  и  вся  мощьгосударства; так  что если к этому  присоединяется народное благоволение, тоедва  ли кто-нибудь  осмелится составить  заговор. Ибо заговорщику есть  чтоопасаться и прежде совершения  злого дела,  но в этом случае,  когда  противнего народ, ему есть чего опасаться и после,  ибо ему не у кого будет искатьубежища.

     По этому поводу я мог бы привести немало примеров, но ограничусь одним,который  еще памятен  нашим  отцам.  Мессер Аннибале  Бентивольи,  правительБолоньи, дед  нынешнего мессера Аннибале, был убит заговорщиками Каннески, ипосле него не осталось других наследников, кроме мессера  Джованни,  которыйбыл  еще в колыбели. Тотчас  после убийства разгневанный народ  перебил всехКаннески, ибо  дом Бентивольи пользовался в то время народной любовью. И такона была сильна, что когда в  Болонье  не осталось никого из Бентивольи, ктомог  бы управлять государством, горожане,  прослышав о некоем человеке кровиБентивольи, считавшемся ранее сыном кузнеца, явились к нему во  Флоренцию  ивверили ему власть,  так  что он  управлял городом  до тех самых  пор,  покамессер Джованни не вошел в подобающий правителю возраст.

     В заключение повторю,  что государь может не  опасаться заговоров, еслипользуется благоволением народа,  и наоборот, должен бояться всех и каждого,если народ питает  к нему вражду и ненависть. Благоустроенные  государства имудрые государи принимали все меры к тому,  чтобы не ожесточать знать и бытьугодными  народу,  ибо  это  принадлежит  к  числу важнейших забот  тех, ктоправит.

     В наши дни хорошо устроенным и хорошо управляемым государством являетсяФранция. В ней имеется множество полезных учреждений, обеспечивающих свободуи безопасность короля, из которых первейшее -- парламент с его полномочиями.

Устроитель этой  монархии, зная властолюбие и наглость знати, считал, что еенеобходимо держать в узде; с другой стороны, зная ненависть народа к  знати,основанную на страхе, желал оградить знать. Однако он  не стал вменять это вобязанность королю, чтобы знать не могла обвинить его в потворстве народу, анарод  --  в покровительстве знати, и создал третейское учреждение, которое,не вмешивая короля, обуздывает сильных и поощряет слабых. Трудно  вообразитьлучший  и более  разумный порядок,  как  и более  верный залог  безопасностикороля  и  королевства.  Отсюда можно  извлечь еще одно полезное правило,  аименно: что дела, неугодные подданным, государи должны  возлагать на других,а угодные -- исполнять сами.  В заключение же повторю, что государю надлежитвыказывать почтение к знати, но не вызывать ненависти в народе.

     Многие, пожалуй, скажут, что пример  жизни и  смерти некоторых  римскихимператоров противоречит высказанному  здесь  мнению.  Я  имею  в  виду  техимператоров,  которые,  прожив  достойную  жизнь и  явив доблесть духа, либолишились  власти,  либо  были  убиты  вследствие  заговора.  Желая  оспоритьподобные возражения, я разберу качества нескольких императоров и докажу, чтоих привели к крушению как раз те причины, на которые я указал выше. Заодно яхотел  бы  выделить  и  все  то  наиболее  поучительное,  что  содержится  вжизнеописании императоров -- преемников Марка, сына его Коммода, Пертинакса,Юлиана,   Севера,   сына  его  Антонина  Каракаллы,  Макрина,   Гелиогабала,Александра и Максимина.

     Прежде всего надо  сказать,  что если  обыкновенно государям приходитсясдерживать честолюбие знати  и необузданность народа, то римским императорамприходилось  сдерживать  еще  жестокость  и  алчность  войска.  Многих   этатягостная  необходимость  привела   к  гибели,  ибо   трудно   было  угодитьодновременно  и  народу, и войску. Народ  желал мира и  спокойствия, поэтомупредпочитал  кротких государей, тогда  как  солдаты  предпочитали  государейвоинственных, неистовых, жестоких и хищных -- но только при условии, что этикачества будут проявляться по отношению к  народу, так, чтобы самим получатьдвойное жалованье и утолять свою жестокость и алчность.

     Все это неизбежно приводило к  гибели тех императоров,  которым не былодано  --  врожденными свойствами или  стараниями --  внушать  к  себе  такоепочтение,  чтобы  удержать  в повиновении и  народ, и войско. Большая  частьимператоров --  в особенности те, кто возвысился  до императорской власти, ане получил ее по наследству,-- оказавшись меж двух огней, предпочли угождатьвойску, не считаясь с народом. Но другого выхода у  них и  не было, ибо еслигосударь  не  может избежать ненависти кого-либо из  подданных, то он долженсначала  попытаться  не вызвать всеобщей ненависти.  Если  же  это  окажетсяневозможным,  он  должен приложить  все  старания  к тому, чтобы не  вызватьненависти у тех, кто сильнее. Вот почему новые государи, особенно нуждаясь вподдержке, охотнее принимали  сторону  солдат,  нежели народа. Но  и в  этомслучае терпели неудачу, если не умели внушить к себе надлежащего почтения.

     По  указанной  причине  из  трех  императоров  -- Марка,  Пертинакса  иАлександра,   склонных   к   умеренности,  любящих   справедливость,  враговжестокости, мягких и  милосердных, двоих постигла  печальная  участь. ТолькоМарк жил и  умер в величайшем почете, ибо  унаследовал императорскую  властьjure hereditario [по  праву наследства (лат.)] и не  нуждался в признании еени  народом,  ни  войском.  Сверх того,  он внушил подданным почтение своимимногообразными  добродетелями,  поэтому  сумел удержать в должных пределах инарод, и  войско и не был ими ни ненавидим,  ни презираем. В отличие от негоПертинакс  стал  императором   против  воли  солдат,  которые,  привыкнув  краспущенности  при  Коммоде, не могли  вынести  честной жизни, к  которой онпринуждал их,  и возненавидели его, а так как к тому же они презирали его застарость, то он и был убит в самом начале своего правления.

     Здесь  уместно  заметить,  что  добрыми  делами можно  навлечь  на себяненависть точно также,  как и дурными, поэтому государь, как я уже  говорил,нередко вынужден  отступать от добра ради того, чтобы сохранить государство,ибо та часть подданных, чьего расположения  ищет государь,-- будь то  народ,знать или войско,-- развращена,  то и государю, чтобы ей угодить, приходитсядействовать соответственно, и в этом случае добрые дела могут ему повредить.

Но перейдем к Александру: кротость его, как рассказывают ему в похвалу, былатакова, что за четырнадцать лет его правления не был казнен без суда ни одинчеловек.  И  все же  он  возбудил  презрение, слывя  чересчур  изнеженным  ипослушным матери, и был убит вследствие заговора в войске.

     В  противоположность  этим троим Коммод,  Север,  Антонин  Каракалла  иМаксимин отличались крайней алчностью и жестокостью. Угрожая войску, они какмогли  разоряли  и притесняли  народ,  и  всех  их,  за  исключением Севера,постигла  печальная участь. Север  же  прославился  такой доблестью,  что неутратил расположения  солдат до конца жизни  и счастливо правил, несмотря нато что  разорял народ. Доблесть  его  представлялась необычайной и народу, ивойску: народ она пугала и ошеломляла, а войску внушала  благоговение. И таккак все  совершенное им в  качестве нового государя замечательно и  достойновнимания, то я  хотел  бы, не  вдаваясь в частности, показать,  как он  умелуподобляться то льву, то лисе,  каковым, как я уже говорил, должны подражатьгосудари.

     Узнав   о  нерадивости   императора  Юлиана,   Север   убедил   солдат,находившихся под его началом в Славонии, что их долг идти в Рим отомстить засмерть императора Пертинакса,  убитого преторианцами.  Под этим предлогом ондвинул  войско  на  Рим,  никому   не  открывая  своего  намерения  добитьсяимператорской  власти, и прибыл в Италию прежде, чем туда донесся слух о еговыступлении.  Когда  он достиг Рима, Сенат,  испугавшись,  провозгласил  егоимператором и приказал  убить Юлиана. Однако  на пути Юлиана стояло еще  двапрепятствия: в Азии Песценний Нигер, глава  азийского  войска,  провозгласилсебя императором, на западе соперником его стал Альбин. Выступить в открытуюпротив обоих было опасно, поэтому Север решил на Нигера  напасть открыто,  аАльбина устранить хитростью.  Последнему он  написал, что,  будучи  возведенСенатом в  императорское  достоинство, желает  разделить с  ним  эту  честь,просит  его  принять  титул  Цезаря  и  по  решению   Сената  объявляет  егосоправителем. Тот все это принял за правду. Но после того, как войско Нигерабыло разбито, сам он умерщвлен, а дела на  востоке улажены, Север вернулся вРим и подал в Сенат  жалобу: будто бы Альбин, забыв об оказанных ему Северомблагодеяниях, покушался на его жизнь, почему он  вынужден выступить из Рима,чтобы  покарать Альбина за неблагодарность. После чего он настиг Альбина  воФранции и лишил его власти и жизни.

     Вдумавшись в действия Севера, мы убедимся в том, что он вел себя то каксвирепейший лев, то как хитрейшая  лиса; что он всем внушил страх и почтениеи не возбудил ненависти  войска.  Поэтому  мы не  станем  удивляться,  какимобразом ему, новому государю, удалось так упрочить свое владычество: разоряяподданных, он не возбудил их ненависти, ибо был защищен от нее своей славой.

Сын  его  Антонин  также  был  личностью  замечательной  и,  сумев  поразитьвоображение  народа, был угоден солдатам.  Он был истинный  воин,  сносившийлюбые тяготы,  презиравший изысканную пищу,  чуждый  изнеженности, и за  этопользовался любовью войска. Но, проявив неслыханную  свирепость и жестокость-- им было совершено множество убийств и истреблены все жители Александрии иполовина  жителей  Рима,-- он стал  ненавистен  всем подданным и даже внушилстрах своим приближенным, так что был убит на глазах своего  войска одним изцентурионов.

     Здесь  уместно  заметить,  что  всякий,  кому  не дорога  жизнь,  можетсовершить покушение на государя, так что нет верного способа избежать гибелиот  руки  человека  одержимого.  Но этого  не  следует  так уж  бояться, ибоподобные  покушения  случаются  крайне  редко.   Важно  лишь  не  подвергатьоскорблению окружающих тебя должностных лиц и  людей, находящихся  у  тебя вуслужении, то есть не поступать как Антонин,  который предал позорной смертибрата  того центуриона,  каждый  день грозил  смертью ему самому,  однако жепродолжал держать его у себя телохранителем. Это было безрассудно и не моглоне кончиться гибелью Антонина, что, как мы знаем, и случилось.

     Обратимся  теперь  к  Коммоду. Будучи  сыном  Марка,  он мог  без трудаудержать власть, полученную им по наследству. Если бы он шел по стопам отца,то этим всего лучше угодил бы и народу, и войску, но, как человек жестокий инизкий, он стал заискивать у войска и поощрять в нем  распущенность, чтобы сего  помощью обирать  народ.  Однако  он возбудил презрение  войска тем, чтоунижал свое императорское достоинство, сходясь  с  гладиаторами  на арене, исовершал   много   других  мерзостей,  недостойных  императорского  величия.

Ненавидимый одними  и  презираемый другими, он был убит  вследствие заговорасреди его приближенных.

     Остается рассказать  о качествах Максимина. Это был человек на редкостьвоинственный, и  после  того как  Александр вызвал  раздражение войска своейизнеженностью,  оно  провозгласило  императором  Максимина. Но  править  емупришлось недолго, ибо  он возбудил ненависть и  презрение  войска тем,  что,во-первых, пас когда-то овец во Фракии -- это  обстоятельство, о котором всезнали, являлось  позором в  глазах его подданных; во-вторых, провозглашенныйимператором, он  отложил  выступление в  Рим, где должен  был  принять знакиимператорского достоинства, и  прославил  себя жестокостью,  произведя черезсвоих  префектов  жесточайшие  расправы в Риме  и повсеместно.  После  этогопрезрение  к  нему  за  его  низкое  происхождение  усугубилось  ненавистью,внушенной  страхом  перед  его  свирепостью,  так что  против  него воссталасначала Африка, потом  Сенат и  весь римский  народ, и,  наконец, в  заговороказалась  вовлеченной  вся  Италия.  К  заговору примкнули  его собственныесолдаты, осаждавшие Аквилею,  которые  были  раздражены  его  жестокостью  итрудностями  осады: видя,  что у  него много врагов,  они  осмелели и  убилиимператора.

     Я  не буду  касаться  Гелиогабала,  Макрина  и  Юлиана  как  совершенноничтожных и  неприметно сошедших правителей, но перейду к заключению. В нашевремя государям нет  такой уж  надобности угрожать войску. Правда, войско  исейчас требует попечения; однако эта  трудность легко разрешима,  ибо в нашидни государь  не имеет дела с солдатами, которые тесно связаны с правителямии властями отдельных провинций, как это было в Римской империи. Поэтому еслив  то время приходилось больше угрожать  солдатам, ибо  войско  представлялобольшую  силу, то  в  наше время всем государям, кроме султанов, турецкого иегипетского, важнее угодить народу, ибо народ представляет большую силу.

     Турецкий султан  отличается  от  других  государей тем,  что он окружендвенадцатитысячным пешим  войском и пятнадцатитысячной конницей, от  которыхзависит крепость и безопасность его державы. Такой государь поневоле должен,отложив  прочие  заботы, стараться  быть в  дружбе с  войском.  Подобным  жеобразом  султану египетскому,  зависящему от солдат, необходимо,  хотя бы  вущерб  народу,  ладить со своим  войском. Заметьте, что  государство султанаегипетского устроено не  так, как все прочие государства, и сопоставимо лишьс папством в  христианском  мире. Его  нельзя  назвать  наследственным,  ибонаследниками султана  являются  не  его дети, а тот, кто избран в  преемникиособо  на то уполномоченными  лицами.  Но  его  нельзя назвать и новым,  ибопорядок этот заведен  давно,  и  перед султаном  не встает  ни одна  из  техтрудностей, с которыми имеют дело новые государи. Таким образом, несмотря нато,  что султан в государстве  -- новый, учреждения в нем --  старые, и  ониобеспечивают преемственность власти, как при обычном ее наследовании.

     Но вернемся  к  обсуждаемому  предмету.  Рассмотрев сказанное  выше, мыувидим, что главной причиной  гибели императоров была либо  ненависть к ним,либо презрение,  и поймем, почему  из тех, кто  действовал  противоположнымиспособами, только двоим выпал счастливый, а остальным несчастный конец. Делов том, что Пертинаксу и Александру,  как новым государям, было бесполезно  идаже  вредно подражать Марку, ставшему императором по  праву  наследства,  аКоммоду и Максимину пагубно было  подражать Северу, ибо они  не обладали тойдоблестью, которая позволяла  бы  им следовать его примеру.  Соответственно,новый  государь  в  новом  государстве  не  должен  ни  подражать Марку,  ниуподобляться  Северу, но должен у  Севера позаимствовать то, без чего нельзяосновать новое государство,  а у Марка -- то наилучшее и наиболее достойное,что  нужно для  сохранения  государства,  уже  обретшего и  устойчивость,  ипрочность.

 

     ГЛАВА XX

     О ТОМ, ПОЛЕЗНЫ ЛИ КРЕПОСТИ,  И  МНОГОЕ ДРУГОЕ, ЧТО  ПОСТОЯННО ПРИМЕНЯЮТГОСУДАРИ.

 

     Одни государи, чтобы  упрочить свою власть, разоружали своих подданных,другие  поддерживали  раскол  среди  граждан  в  завоеванных  городах,  однинамеренно  создавали себе врагов, другие предпочли  добиваться  расположениятех, в ком сомневались, придя к власти; одни воздвигали крепости,  другие --разоряли  их и разрушали  до  основания. Которому  из этих  способов следуетотдать предпочтение,  сказать трудно, не зная, каковы были обстоятельства  втех государствах, где принималось то или иное решение; однако же я попытаюсьвысказаться  о  них,  отвлекаясь  от  частностей  настолько,  насколько  этодозволяется предметом.

     Итак,  никогда  не бывало, чтобы новые государи разоружали подданных,--напротив, они всегда вооружали их, если те оказывались не вооруженными,  ибовооружая подданных,  обретаешь собственное войско, завоевываешь  преданностьодних, укрепляешь преданность в других и таким образом обращаешь подданных всвоих приверженцев.  Всех  подданных  невозможно вооружить, но если отличитьхотя бы часть их, то  это позволит  с большой уверенностью  полагаться и  навсех  прочих.  Первые, видя, что им оказано  предпочтение,  будут благодарнытебе,  вторые простят тебя, рассудив, что тех и следует отличать, кто  несетбольше  обязанностей   и  подвергается  большим  опасностям.  Но,  разоруживподданных,  ты оскорбишь их  недоверием  и  проявишь тем  самым трусость илиподозрительность, а оба эти качества не прощаются государям. И так как ты несможешь  обойтись без  войска,  то  поневоле обратишься к наемникам, а  чегостоит наемное войско -- о том уже шла речь выше; но, будь они даже отличнымисолдатами,   их  сил  недостаточно  для   того,  чтобы   защитить   тебя  отмогущественных врагов и неверных подданных.

     Впрочем, как  я уже говорил, новые государи в новых государствах всегдасоздавали собственное  войско,  что  подтверждается  множеством историческихпримеров.  Но  если  государь   присоединяет   новое   владение   к  старомугосударству,  то  новых  подданных  следует разоружить,  исключая  тех,  ктосодействовал  завоеванию,   но   этим  последним  надо   дать  изнежиться  ирасслабиться,  ведя дело к тому,  чтобы  в конечном  счете  во  всем  войскеостались только коренные подданные, живущие близ государя.

     Наши  предки,  те, кого почитали мудрыми, говаривали, что Пистойю  надоудерживать  раздорами, а Пизу --  крепостями,  почему для укрепления  своеговладычества  поощряли распри в  некоторых подвластных им городах.  В те дни,когда Италия находилась в относительном равновесии, такой образ действий моготвечать  цели. Но едва ли подобное  наставление пригодно в наше время,  ибосомневаюсь,  чтобы  расколы когда-либо кончались  добром; более  того,  еслиподойдет  неприятель,  поражение неминуемо,  так  как  более  слабая  партияпримкнет к нападающим, а сильная -- не сможет отстоять город.

     Венецианцы  поощряли вражду  гвельфов  и  гибеллинов в  подвластных  имгородах -- вероятно, по тем самым причинам, какие  я называю. Не доводя делодо  кровопролития,  они стравливали  тех и других,  затем,  чтобы  граждане,занятые распрей, не объединили против них свои силы. Но как мы видим, это непринесло им пользы: после разгрома при Вайла  сначала часть городов, а затеми все они, осмелев, отпали от венецианцев. Победные приемы изобличают, такимобразом, слабость правителя,  ибо крепкая и решительная  власть  никогда  недопустит  раскола;  и  если  в мирное  время они полезны  государю, так  какпомогают  ему  держать в руках подданных, то  в  военное время пагубность ихвыходит наружу.

     Без сомнения  государи обретают величие, когда  одолевают препятствия исокрушают  недругов,  почему  фортуна,--   в  особенности  если  она  желаетвозвеличить нового государя,  которому  признание нужней,  чем наследному,--сама  насылает ему врагов и принуждает вступить с ними  в схватку  для того,чтобы, одолев их, он по подставленной ими лестнице поднялся  как можно выше.

Однако многие полагают, что  мудрый государь и  сам должен,  когда позволяютобстоятельства, искусно создавать себе врагов, чтобы, одержав над ними верх,явиться в еще большем величии.

     Нередко государи, особенно  новые,  со временем убеждаются в  том,  чтоболее преданные  и полезные  для  них люди -- это  те, кому они поначалу  недоверяли. Пандольфо Петруччи, властитель Сиены,  правил  своим государством,опираясь более на тех, в ком раньше  сомневался, нежели на  всех прочих.  Нотут  нельзя  говорить  отвлеченно,   ибо  все  меняется   в  зависимости  отобстоятельств. Скажу лишь,  что  расположением тех,  кто поначалу был врагомгосударя, ничего  не стоит заручиться в том случае,  если им  для сохранениясвоего положения  требуется его  покровительство. И они тем ревностнее будутслужить государю, что захотят делами  доказать  превратность  прежнего о нихмнения. Таким образом, они всегда окажутся полезнее для государя, нежели те,кто, будучи уверен в его благоволении, чрезмерно печется о своем благе.

     И так  как этого требует обсуждаемый предмет,  то я  желал бы напомнитьгосударям,  пришедшим  к  власти  с  помощью  части  граждан,   что  следуетвдумываться в побуждения тех, кто тебе помогал, и если окажется, что дело нев личной приверженности, а в недовольстве прежним правлением, то удержать ихдружбу будет крайне трудно,  ибо удовлетворить  таких людей невозможно. Еслина  примерах из древности  и современной жизни мы попытаемся  понять причинуэтого, то увидим, что всегда гораздо легче  приобрести дружбу  тех,  кто былдоволен прежней властью  и потому враждебно встретил нового государя, нежелисохранить  дружбу  тех,  кто   был  недоволен  прежней   властью  и   потомусодействовал перевороту.

     Издавна  государи ради упрочения своей  власти возводят крепости,  дабыими, точно уздою и поводьями, сдерживать тех, кто замышляет крамолу, а такжедабы располагать  надежным  убежищем на  случай внезапного  нападения врага.

Могу похвалить этот  ведущийся  издавна обычай. Однако в нашей памяти мессерНиколо  Вителли приказал  срыть две  крепости в  Читта  ди  Кастелло,  чтобыудержать в своих руках  город.  Гвидо Убальдо, вернувшись  в  свои владения,откуда его изгнал Чезаре  Борджа,  разрушил до основания все  крепости этогокрая, рассудив,  что  так  ему будет легче  удержать государство.  СемействоБентивольи, вернувшись в  Болонью, поступило  подобным же  образом. Из  чегоследует, что полезны крепости или нет -- зависит от обстоятельств, и если  водном  случае  они  во благо, то  в другом  случае  они  во  вред.  Разъяснюподробнее:  тем  государям,  которые больше боятся  народа,  нежели  внешнихврагов, крепости полезны;  а тем  из них,  кто больше боится внешних врагов,чем  народа, крепости  не  нужны.  Так  семейству  Сфорца  замок  в  Милане,построенный  герцогом  Франческо  Сфорца,  нанес  больший  урон,  нежели всебеспорядки,  случившиеся в государстве.  Поэтому лучшая из всех крепостей --не быть ненавистным народу: какие крепости ни строй, они не спасут, если  тыненавистен народу,  ибо когда народ берется за оружие, на подмогу ему всегдаявятся чужеземцы. В наши дни от крепостей никому не было пользы, кроме развеграфини Форли, после смерти ее супруга,  графа Джироламо; благодаря замку ейудалось  укрыться  от  восставшего народа,  дождаться  помощи  из  Милана  ивозвратиться  к власти; время же  было  такое,  что никто со  стороны не могоказать поддержку народу; но впоследствии и ей не помогли крепости, когда еезамок осадил  Чезаре Борджа и враждебный ей народ примкнул к чужеземцам. Такчто для нее было бы куда надежнее и  тогда, и раньше, не возводить крепости,а постараться не возбудить ненависти народа.

     Итак, по рассмотрении всего сказанного выше, я одобрю и тех, кто строиткрепости,  и тех,  кто  их  не строит, но осужу всякого,  кто, полагаясь  накрепости, не озабочен тем, что ненавистен народу.

 

 

     ГЛАВА XXI

     КАК НАДЛЕЖИТ ПОСТУПАТЬ ГОСУДАРЮ, ЧТОБЫ ЕГО ПОЧИТАЛИ

     Ничто  не  может  внушить  к  государю  такого  почтения,  как  военныепредприятия  и  необычайные  поступки.  Из  нынешних  правителей сошлюсь  наФердинанда Арагонского,  короля  Испании. Его можно  было  бы  назвать новымгосударем, ибо, слабый вначале, он сделался по славе и блеску первым королемхристианского мира;  и  все  его действия  исполнены  величия,  а  некоторыепоражают воображение. Основанием его могущества послужила война  за Гренаду,предпринятая вскоре  после  вступления  на  престол.  Прежде всего, он началвойну, когда внутри страны было тихо, не опасаясь, что ему помешают, и увлекею кастильских  баронов так, что они, занявшись  войной, забыли о смутах; онже тем временем, незаметно для них, сосредоточил в своих руках всю власть  иподчинил их своему влиянию. Деньги на содержание войска он получил от Церквии народа и, пока длилась война, построил армию, которая впоследствии создалаему  славу. После этого,  замыслив еще  более значительные  предприятия, он,действуя опять-таки как защитник религии, сотворил благочестивую жестокость:изгнал  марранов и очистил от них  королевство  --  трудно представить  себеболее безжалостный и в то же время более  необычайный  поступок. Под  тем жепредлогом он  захватил земли в Африке, провел кампанию в Италии  и, наконец,вступил в войну с Францией. Так он обдумывал  и осуществлял великие замыслы,держа в постоянном восхищении  и напряжении подданных,  поглощенно следившихза ходом  событий. И  все эти предприятия так вытекали одно  из другого, чтонекогда было замыслить что-либо против самого государя.

     Величию государя  способствуют также  необычайные  распоряжения  внутригосударства, подобные тем, которые  приписываются мессеру Бернабо да Милано,иначе говоря,  когда кто-либо совершает что-либо значительное в  гражданскойжизни,  дурное  или хорошее, то его  полезно  награждать  или  карать  такимобразом, чтобы это помнилось как можно дольше. Но самое главное для государя-- постараться всеми своими поступками создать себе славу великого человека,наделенного умом выдающимся.

     Государя  уважают  также,  когда  он открыто заявляет  себя  врагом илидругом, то есть когда он без колебаний выступает за одного против другого --это всегда лучше, чем стоять  в  стороне.  Ибо когда двое сильных правителейвступают в схватку, то они могут быть таковы, что  возможный победитель либоопасен для тебя,  либо нет. В  обоих случаях выгоднее  открыто  и решительновступить  в  войну. Ибо  в первом случае, не  вступив  в войну,  ты  станешьдобычей победителя к радости и удовлетворению побежденного, сам же ни у когоне сможешь получить защиты:  победитель отвергнет союзника, бросившего его внесчастье,  а побежденный не захочет принять  к себе того, кто  не пожелал соружием в руках разделить его участь. Антиох,  которого этолийцы  призвали вГрецию, чтобы прогнать  римлян,  послал своих  ораторов к ахейцам, союзникамримлян,   желая  склонить  ахейцев  к  невмешательству.  Римляне,  напротив,убеждали ахейцев вступить в войну. Тогда, чтобы решить  дело, ахейцы созвалисовет, легат Антиоха призывал их не браться за оружие, римский легат говорилтак: "Quod autem isti dicunt non interponendi vos bello, nihil magis alienumrebus vestris  est; sine gratia, sine  dignitate, praemium victoris eritis".

[Что до решения, которое предлагается вам как наилучшее и наивыгоднейшее длявашего государства, а именно не вмешиваться в  войну, то нет  для вас ничегохудшего, ибо,  приняв это решение, без награды и без  чести станете  добычейпобедителя (лат.)].

     И всегда  недруг призывает  отойти  в  сторону,  тогда как  друг  зоветоткрыто выступить за него  с  оружием  в  руках. Нерешительные государи, какправило, выбирают  невмешательство,  чтобы избежать  ближайшей опасности, и,как правило, это приводит их к крушению.

     Зато если  ты  бесстрашно примешь  сторону  одного  из  воюющих, и твойсоюзник одержит победу, то, как бы ни был он могуществен и как бы ты от негони зависел, он обязан тебе -- люди же  не настолько бесчестны, чтобы нанестиудар  союзнику, выказав  столь  явную  неблагодарность.  Кроме  того, победаникогда не бывает полной в такой степени,  чтобы победитель мог ни с чем  несчитаться  и в особенности -- мог попрать  справедливость. Если  же тот, чьюсторону ты принял, проиграет  войну,  он  примет тебя к себе и, пока сможет,будет тебе помогать,  так что  ты  станешь собратом  по несчастью  тому, чьесчастье, возможно, еще возродится.

     Во  втором случае, когда ни одного из воюющих  не приходится опасаться,примкнуть к тому или к другому еще более  благоразумно. Ибо с помощью одноготы разгромишь другого, хотя тому, будь он умнее, следовало  бы спасать, а негубить противника, а после победы ты подчинишь  союзника своей власти, он жеблагодаря твоей поддержке неминуемо одержит победу.

     Здесь уместно  заметить, что  лучше избегать союза с теми, кто  сильнеетебя, если к этому не понуждает необходимость, как о том сказано выше. Ибо вслучае  победы  сильного союзника  ты у  него в  руках,  государи же  должныостерегаться  попадать  в  зависимость к  другим  государям.  Венецианцы,  кпримеру, вступили в союз с Францией против  Миланского  герцога, когда моглиэтого  избежать,  следствием  чего  и  явилось  их  крушение.  Но  если  нетвозможности  уклониться от союза, как  обстояло  дело у  флорентийцев, когдапапа и  Испания двинули войска  на Ломбардию, то государь  должен вступить ввойну, чему причины я указал  выше. Не стоит лишь надеяться на то, что можнопринять  безошибочное решение, наоборот, следует заранее примириться  с тем,что всякое решение сомнительно, ибо это в порядке вещей, что, избегнув однойнеприятности, попадаешь в другую.  Однако  в том и состоит  мудрость, чтобы,взвесив все возможные неприятности, наименьшее зло почесть за благо.

     Государь должен также выказывать себя покровителем дарований, привечатьодаренных людей, оказывать почет тем, кто отличился в каком-либо ремесле илиискусстве.  Он  должен  побуждать  граждан  спокойно  предаваться  торговле,земледелию  и ремеслам, чтобы одни благоустраивали свои владения, не  боясь,что эти владения у них отнимут, другие  -- открывали  торговлю, не опасаясь,что  их разорят  налогами; более того,  он должен располагать  наградами длятех,  кто  заботится  об украшении города или государства.  Он  должен такжезанимать народ празднествами и зрелищами в подходящее для этого время  года.

Уважая  цехи, или трибы, на  которые разделен всякий город,  государь долженучаствовать  иногда  в  их  собраниях  и  являть  собой  пример  щедрости  ивеликодушия, но при этом твердо блюсти  свое достоинство и величие,  каковыедолжны присутствовать в каждом его поступке.

 

     ГЛАВА XXII

     О СОВЕТНИКАХ ГОСУДАРЕЙ

     Немалую  важность  имеет  для государя  выбор советников, а каковы  онибудут,  хороши  или  плохи,--  зависит от  благоразумия  государей.  Об  умеправителя первым делом судят по тому, каких людей он к себе приближает; еслиэто  люди  преданные н  способные,  то  можно  всегда  быть уверенным в  егомудрости, ибо он умел распознать их  способности и  удержать их преданность.

Если же  они не таковы, то и о государе заключат  соответственно, ибо первуюоплошность  он  уже  совершил,  выбрав  плохих помощников. Из  тех, кто зналмессера  Антонио да Венафро, помощника Пандольфо Петруччо, правителя  Сиены,никто  не усомнился  бы в  достоинствах и самого  Пандольфо, выбравшего себетакого помощника.

     Ибо умы бывают трех родов:  один все постигает сам; другой может понятьто,  что постиг первый;  третий  --  сам ничего не постигает и  постигнутогодругим  понять не  может. Первый  ум -- выдающийся,  второй -- значительный,третий -- негодный. Из  сказанного  неопровержимо следует, что ум  Пандольфобыл если не  первого, то второго рода. Ибо когда человек способен распознатьдобро  и  зло  в  делах  и   в  речах  людей,   то,  не  будучи   сам  особоизобретательным,  он  сумеет  отличить дурное  от  доброго  в советах  своихпомощников  и за доброе вознаградит, а за дурное --  взыщет; да и  помощникиего не понадеются обмануть государя и будут добросовестно ему служить.

     Есть  один  безошибочный способ узнать, чего  стоит  помощник. Если  онбольше заботится о себе, чем о государе, и во всяком деле ищет своей выгоды,он никогда не будет хорошим слугой государю, и тот никогда не сможет на негоположиться. Ибо министр, в чьих руках дела  государства, обязан думать  не осебе,  а о государе, и  не являться  к нему ни с чем,  что  не относится  догосударя.  Но  и  государь  со  своей   стороны  должен  стараться  удержатьпреданность   своего   министра,  воздавая  ему  по  заслугам,  умножая  егосостояние,  привязывая  его  к себе  узами  благодарности,  разделяя  с  нимобязанности  и  почести, чтобы  тот  видел,  что государь не  может без негообходиться, и  чтобы, имея достаточно богатств и почестей, не возжелал новыхбогатств и почестей, а также чтобы, занимая разнообразные должности, убоялсяпереворотов. Когда государь и его министр обоюдно ведут себя таким  образом,они могут быть друг в друге  уверены,  когда  же они  ведут себя  иначе, этоплохо кончается либо для одного, либо для другого.

 

     ГЛАВА XXIII

     КАК ИЗБЕЖАТЬ ЛЬСТЕЦОВ

     Я  хочу  коснуться еще одного важного  обстоятельства,  а  именно однойслабости, от которой трудно уберечься правителям, если их не отличает особаямудрость  и знание  людей.  Я  имею  в виду  лесть  и льстецов,  которых  вомножестве  приходится видеть при дворах государей, ибо  люди так тщеславны итак обольщаются на свой счет, что с трудом могут  уберечься от этой напасти.

Но беда  еще  и в том.  что  когда государь  пытается искоренить  лесть,  онрискует навлечь на себя презрение. Ибо нет другого  способа оградить себя отлести,  как внушив  людям,  что,  если они  выскажут тебе всю  правду, ты небудешь на них в  обиде, но когда  каждый сможет  говорить тебе  правду, тебеперестанут оказывать должное почтение.

     Поэтому благоразумный государь  должен избрать  третий  путь, а именно:отличив  нескольких  мудрых людей, им одним  предоставить право  высказыватьвсе,  что они думают, но только о том, что  ты  сам  спрашиваешь и ни  о чембольше;  однако спрашивать  надо обо  всем и выслушивать  ответы, решение жепринимать самому и по своему усмотрению.  На  советах с каждым из советниковнадо  вести себя так, чтобы все знали, что чем безбоязненнее они выскажутся,тем  более угодят государю; но вне  их никого  не слушать,  а прямо  идти  кнамеченной цели и твердо держаться принятого  решения. Кто  действует иначе,тот либо поддается лести, либо, выслушивая разноречивые советы, часто меняетсвое мнение, чем вызывает неуважение подданных.

     Сошлюсь  на  один  современный  пример.  Отец   Лука,  доверенное  лицоимператора Максимилиана, говоря о его величестве, заметил, что тот ни у когосовета не просит,  но по-своему тоже не поступает  именно  оттого,  что  егообраз   действий  противоположен  описанному  выше.  Ибо  император  человекскрытный,  намерений  своих  никому  не  поверяет,  совета  на  их  счет  неспрашивает. Но  когда  по мере  осуществления они выходят наружу, то те, ктоего окружают, начинают их оспаривать, и государь, как человек слабый, от нихотступается.  Поэтому начатое сегодня назавтра  отменяется, и никогда нельзяпонять, чего желает и что намерен предпринять император, и нельзя положитьсяна его решение.

     Таким образом, государь всегда должен советоваться с другими, но толькокогда он того желает, а не когда того желают другие;  и он  должен осаживатьвсякого, кто вздумает, непрошеный, подавать ему советы. Однако сам он долженшироко  обо  всем  спрашивать,  о спрошенном терпеливо выслушивать правдивыеответы  и,  более  того,  проявлять  беспокойство,  замечая,   что  кто-либопочему-либо опасается творить  ему  правду. Многие полагают,  что кое-кто изгосударей,  слывущих мудрыми, славой своей обязаны не  себе  самим, а добрымсоветам своих приближенных, но мнение это  ошибочно. Ибо правило, не знающееисключений, гласит: государю, который сам не обладает мудростью,  бесполезнодавать благие  советы,  если  только  такой  государь случайно не  доверитсямудрому  советнику,  который будет принимать за него  все  решения.  Но хотяподобное  положение и  возможно, ему скоро пришел бы конец, ибо советник самсделался бы государем. Когда же у государя не один советник, то, не  обладаямудростью, он не сможет примирить разноречивые мнения; кроме того, каждый изсоветников  будет думать лишь  о  собственном  благе, а  государь  этого  неразглядит и не примет меры. Других же советников не бывает, ибо люди  всегдадурны,  пока  их не принудит к добру необходимость.  Отсюда можно заключить,что добрые советы, кто бы их ни  давал, родятся из мудрости государей,  а немудрость государей родится из добрых советов.

 

     ГЛАВА XXIV

     ПОЧЕМУ ГОСУДАРИ ИТАЛИИ ЛИШИЛИСЬ СВОИХ ГОСУДАРСТВ

     Если  новый государь  разумно  следует  названным  правилам,  он  скороутвердится в государстве  и почувствует себя в  нем прочнее и увереннее, чемесли бы получил  власть по наследству.  Ибо новый государь вызывает  большеелюбопытство,  чем   наследный  правитель,  и  если  действия  его  исполненыдоблести,  они  куда  больше  захватывают  и привлекают людей, чем древностьрода. Ведь люди  гораздо  больше заняты сегодняшним  днем, чем  вчерашним, иесли в настоящем обретают  благо, то довольствуются им  и  не ищут  другого;более  того,  они  горой станут  за  нового  государя,  если  сам  он  будетдействовать  надлежащим образом.  И двойную  славу  стяжает тот, кто создастгосударство и укрепит его  хорошими  законами,  хорошими союзниками, хорошимвойском и добрыми  примерами;  так же как  двойным позором покроет себя тот,кто, будучи рожден государем, по неразумию лишится власти.

     Если  мы обратимся  к  тем государям Италии,  которые утратили  власть,таким, как король Неаполитанский, герцог Миланский и другие, то  мы  увидим,что наиболее уязвимым их местом было войско, чему  причины подробно изложенывыше.  Кроме  того,  некоторые  из  них  либо  враждовали с  народом,  либо,расположив  к  себе народ,  не  умели обезопасить себя со стороны знати. Иботам, где нет подобных изъянов, государь не может утратить власть, если имеетдостаточно  сил,  чтобы  выставить  войско.   Филипп  Македонский,  не  отецАлександра Великого, а тот,  что  был разбит Титом Квинцием, имел  небольшоегосударство  по сравнению  с теми великими,  что на  него напали,-- Римом  иГрецией,  но,  будучи  воином,  а  также  умея расположить  к  себе  народ иобезопасить  себя  от знати, он выдержал  многолетнюю  войну против римлян игреков и  хотя потерял под  конец несколько городов,  зато сохранил за собойцарство.

     Так  что пусть те из наших государей, кто, властвуя много лет,  лишилсясвоих  государств,  пеняют не на судьбу,  а  на собственную  нерадивость.  Вспокойное  время они не  предусмотрели возможных бед -- по общему всем людямнедостатку в затишье не думать о буре, -- когда же настали тяжелые  времена,они предпочли бежать, а не обороняться, понадеявшись на то,  что  подданные,раздраженные бесчинством победителей, призовут их обратно. Если нет  другоговыхода,  хорош  и такой, плохо  лишь отказываться ради  него от  всех прочихточно так же, как не стоит падать, полагаясь на то, что тебя поднимут.  Дажеесли тебя и выручат из беды, это небезопасно для тебя, так  как ты окажешьсяв положении  зависимом  и унизительном. А только  те способы  защиты хороши,основательны и надежны, которые зависят от тебя самого и от твоей доблести

     ГЛАВА XXV

     КАКОВА ВЛАСТЬ СУДЬБЫ НАД ДЕЛАМИ ЛЮДЕЙ И КАК МОЖНО ЕЙ ПРОТИВОСТОЯТЬ

     Я знаю, сколь часто утверждалось раньше и утверждается ныне, что всем вмире  правят судьба и Бог, люди  же  с их разумением ничего не определяют  идаже  ничему  не могут противостоять;  отсюда  делается вывод,  что  незачемутруждать себя  заботами,  а  лучше  примириться со своим жребием.  Особенномногие уверовали в это  за последние годы, когда  на наших глазах происходятперемены  столь внезапные, что всякое человеческое  предвидение  оказываетсяперед ними бессильно. Иной раз и я склоняюсь к общему мнению,  задумываясь опроисходящем.

     И однако, ради того, чтобы не утратить свободу воли, я предположу, что,может  быть, судьба распоряжается лишь  половиной всех  наших дел, другую жеполовину,  или около  того, она предоставляет  самим людям.  Я  уподобил  бысудьбу  бурной  реке,   которая,  разбушевавшись,  затопляет  берега,  валитдеревья, крушит жилища, вымывает и намывает землю:  все бегут  от нее прочь,все отступают перед ее напором, бессильные его сдержать. Но хотя бы и так,--разве это мешает людям  принять меры предосторожности в  спокойное время, тоесть возвести заграждения и плотины так, чтобы, выйдя из берегов,  река либоустремилась в каналы, либо остановила свой безудержный и опасный бег?     То  же и судьба: она  являет свое  всесилие там, где препятствием ей неслужит доблесть, и устремляет свой  напор туда, где не встречает возведенныхпротив  нее  заграждений. Взгляните на Италию, захлестнутую ею  же вызваннымбурным разливом событий, и вы увидите, что она подобна ровной местности, гденет ни плотин, ни заграждений. А ведь если бы  она была защищена  доблестью,как Германия, Испания и  Франция, этот  разлив мог бы  не  наступить  или покрайней  мере  не  причинить столь значительных разрушений. Этим, я полагаю,сказано достаточно о противостоянии судьбе вообще.

     Что же  касается, в частности, государей, то нам приходится видеть, какнекоторые из  них,  еще вчера  благоденствовавшие, сегодня  лишаются власти,хотя,  как  кажется, не изменился ни весь склад их характера, ни  какое-либоотдельное свойство. Объясняется это, я полагаю, теми причинами, которые былиподробно разобраны выше, а именно тем, что  если государь всецело полагаетсяна  судьбу, он  не  может  выстоять против  ее  ударов.  Я думаю также,  чтосохраняют благополучие те, чей образ действий отвечает особенностям времени,и утрачивают благополучие те, чей образ действий не отвечает своему времени.

     Ибо  мы видим,  что  люди действуют  по-разному, пытаясь  достичь цели,которую каждый ставит перед собой, то есть богатства и славы: один действуетосторожностью, другой натиском; один -- силой, другой -- искусством; один --терпением, другой  -- противоположным способом, и  каждого его способ  можетпривести к цели. Но иной раз мы видим,  что хотя оба  действовали одинаково,например, осторожностью, только один  из двоих  добился успеха, и  наоборот,хотя каждый действовал по-своему: один осторожностью, другой натиском,-- обав равной мере добились успеха. Зависит же это именно от того, что один образдействий  совпадает  с  особенностями  времени,  а другой  -- не  совпадает.

Поэтому  бывает так, что  двое,  действуя по-разному,  одинаково  добиваютсяуспеха, а  бывает  так, что двое действуют одинаково, но только  один из нихдостигает цели.

     От  того  же  зависят и превратности  благополучия: пока  для того, ктодействует  осторожностью  и  терпением, время и обстоятельства  складываютсяблагоприятно,   он   процветает,   но   стоит   времени  и   обстоятельствамперемениться, как процветанию его приходит конец, ибо он не переменил своегообраза действий. И  нет людей, которые  умели бы к этому приспособиться, какбы они ни  были  благоразумны. Во-первых,  берут  верх природные склонности,во-вторых, человек не может заставить себя свернуть с пути, на котором он дотого  времени  неизменно преуспевал. Вот почему  осторожный  государь, когданастает  время применить натиск;  не умеет этого сделать и оттого гибнет,  аесли  бы  его   характер  менялся  в  лад  с  временем  и  обстоятельствами,благополучие его было бы постоянно.

     Папа   Юлий   всегда   шел   напролом,  время   же   и   обстоятельстваблагоприятствовали такому образу действий, и потому он  каждый раз добивалсяуспеха.  Вспомните его первое предприятие -- захват  Болоньи,  еще при жизнимессера Джованни Бентивольи. Венецианцы были против, король  Испании тоже, сФранцией еще велись  об этом  переговоры,  но папа сам  выступил в поход,  собычной   для   него   неукротимостью   и   напором.   И   никто  этому   невоспрепятствовал, венецианцы -- от страха, Испания  -- надеясь  воссоединитьпод своей властью  Неаполитанское королевство; уступил и французский король,так  как,  видя,  что  Папа  уже в  походе,  и  желая  союза  с  ним  противвенецианцев,  он решил,  что не  может без явного оскорбления отказать ему впомощи войсками.

     Этим натиском и внезапностью папа Юлий достиг  того, чего  не достиг бысо  всем доступным человеку  благоразумием никакой другой глава Церкви; ибо,останься  он в Риме, выжидая, пока  все уладится и образуется, как сделал бывсякий на его месте, король Франции нашел  бы тысячу отговорок, а все другие--  тысячу  доводов  против  захвата.  Я  не  буду  говорить  о  прочих  егопредприятиях,  все  они  были того  же  рода, и  все  ему  удавались;  из-закраткости правления  он  так  и не испытал неудачи,  но, проживи он дольше инаступи такие времена, когда требуется осторожность, его благополучию пришелбы  конец, ибо  он никогда  не  уклонился  бы  с  того  пути, на который егоувлекала натура.

     Итак, в заключение скажу, что фортуна непостоянна, а человек упорствуетв  своем  образе  действий,  поэтому,  пока  между  ними  согласие,  человекпребывает  в  благополучии,  когда  же  наступает  разлад, благополучию  егоприходит конец. И все-таки я полагаю, что  натиск  лучше,  чем осторожность,ибо  фортуна --  женщина, и кто хочет  с ней  сладить, должен  колотить ее ипинать  -- таким она поддается скорее, чем тем, кто холодно берется за дело.

Поэтому она, как женщина,-- подруга  молодых, ибо они не  так осмотрительны,более отважны и с большей дерзостью ее укрощают.

 

     ГЛАВА XXVI

     ПРИЗЫВ ОВЛАДЕТЬ ИТАЛИЕЙ И ОСВОБОДИТЬ ЕЕ ИЗ РУК ВАРВАРОВ

     Обдумывая  все сказанное  и размышляя  наедине с собой, настало  ли дляИталии время  чествовать нового государя  и есть ли в  ней материал, которыммог бы воспользоваться мудрый и доблестный человек, чтобы придать  ему форму--  во  славу себе и на благо  отечества,--  я  заключаю,  что столь  многоеблагоприятствует  появлению нового  государя, что едва  ли какое-либо другоевремя подошло  бы для  этого больше,  чем наше. Как  некогда  народу Израилянадлежало  пребывать в  рабстве  у египтян, дабы Моисей явил  свою доблесть,персам --  в угнетении  у мидийцев, дабы Кир обнаружил величие своего  духа,афинянам  -- в  разобщении, дабы Тезей совершил свой подвиг,  так и  теперь,дабы обнаружила себя  доблесть италийского духа, Италии надлежало  дойти  донынешнего ее позора: до большего рабства,  чем  евреи; до большего унижения,чем  персы; до большего разобщения, чем  афиняне:  нет  в  ней  ни главы, нипорядка; она разгромлена, разорена, истерзана, растоптана, повержена в прах.

     Были мгновения, когда казалось, что перед нами  тот, кого Бог  назначилстать избавителем Италии, но немилость  судьбы  настигала его на подступах кцели. Италия  же, теряя последние силы,  ожидает того, кто исцелит ей  раны,спасет от разграбления Ломбардию, от поборов -- Неаполитанское королевство иТоскану, кто уврачует ее гноящиеся язвы. Как молит она Бога о ниспослании ейтого, кто избавит ее от жестокости и насилия варваров! Как полна  она рвенияи  готовности  стать под общее  знамя,  если  бы  только  нашлось,  кому егопонести!

     И самые большие надежды возлагает она ныне на ваш славный дом, каковой,благодаря доблести и  милости судьбы, покровительству  Бога  и Церкви, главакоей  принадлежит к вашему  дому,  мог  бы принять на себя дело освобожденияИталии. Оно окажется не столь уж трудным, если вы примете за образец жизнь идеяния названных  выше  мужей.  Как  бы  ни были  редки и достойны удивленияподобные люди,  все же они -- люди, и каждому  из них  выпал случай не стольблагоприятный,  как  этот.  Ибо дело  их  не  было более  правым, или  болеепростым, или более угодным  Богу. Здесь дело поистине правое,-- "lustum enimest bellum  quibus  necessarium,  et pia arma ibi  nulla nisi in  armis spesest". [Ибо  та война справедлива, которая  необходима, и то оружие священно,на   которое   единственная  надежда   (лат.)].   Здесь   условия   поистинеблагоприятны,  а где благоприятны условия, там трудности отступают, особенноесли  следовать примеру тех  мужей,  которые названы мною выше.  Нам  явленынеобычайные, беспримерные знамения Божии: море расступилось, скала  источалаводу,  манна небесная выпала на землю: все  совпало, пророча  величие вашемудому.  Остальное надлежит сделать вам.  Бог не все  исполняет сам,  дабы  нелишить нас свободной воли и причитающейся нам части славы.

     Не  удивительно, что  ни один из названных выше  итальянцев  не  достигцели, которой,  как можно  надеяться достигнет ваш прославленный дом, и  чтопри множестве переворотов и  военных действий в Италии боевая доблесть в нейкак будто угасла. Объясняется это  тем, что  старые ее  порядки нехороши,  алучших никто не сумел ввести.  Между  тем ничто так не прославляет государя,как  введение  новых законов и установлений. Когда  они прочно  утверждены иотмечены величием, государю воздают за них почестями  и славой;  в Италии жедостаточно материала, которому можно придать  любую форму. Велика доблесть вкаждом из ее сынов, но, увы, мало ее в предводителях. Взгляните  на поединкии  небольшие  схватки:  как  выделяются итальянцы ловкостью,  находчивостью,силой.  Но в сражениях они как будто теряют все эти качества. Виной же всемуслабость военачальников: если кто и знает  дело, то его не  слушают,  и хотязнающим  объявляет  себя  каждый, до сих пор не нашлось никого,  кто  бы такотличился  доблестью и удачей,  чтобы перед  ним  склонились все  остальные.

Поэтому за прошедшие  двадцать лет во всех войнах,  какие были за это время,войска, составленные  из  одних  итальянцев,  всегда терпели  неудачу,  чемусвидетели прежде всего Таро, затем Алессандрия, Капуя, Генуя, Вайла, Болоньяи Местри.

     Если  ваш славный дом  пожелает  следовать по стопам величайших  мужей,ставших   избавителями  отечества,  то  первым  делом   он   должен  создатьсобственное войско, без которого всякое предприятие лишено настоящей основы,ибо он не будет иметь ни более верных, ни более храбрых,  ни  лучших солдат.

Но как бы ни был хорош каждый из них в отдельности, вместе они  окажутся ещелучше, если  во  главе войска увидят  своего  государя,  который  чтит  их иотличает.  Такое  войско  поистине  необходимо,  для  того чтобы  италийскаядоблесть могла отразить вторжение иноземцев. Правда, испанская и швейцарскаяпехота считается грозной, однако же в той и другой  имеются недостатки,  такчто иначе устроенное войско могло бы  не только выстоять против них, но дажеих превзойти.  Ибо испанцы отступают  перед  конницей,  а  швейцарцев  можетустрашить  пехота, если  окажется  не менее  упорной  в бою.  Мы уже не  разубеждались и еще  убедимся  в  том,  что испанцы отступали перед французскойкавалерией,  а швейцарцы терпели поражение от  испанской  пехоты. Последнегонам  еще не приходилось наблюдать  в  полной мере,  но  дело  шло  к тому  всражении при  Равенне  --  когда  испанская пехота  встретилась с  немецкимиотрядами,  устроенными   наподобие   швейцарских.  Ловким  испанцам  удалосьпробраться,  прикрываясь   маленькими  щитами,  под   копья  и,  находясь  вбезопасности, разить неприятеля так, что тот ничего не  мог с ними поделать,и  если  бы  на испанцев не налетела конница, они  добили  бы неприятельскуюпехоту.  Таким  образом, изучив  недостатки  того и  другого  войска,  нужнопостроить новое,  которое могло бы устоять перед  конницей  и не боялось  бычужой  пехоты,  что  достигается  как   новым  родом  оружия,  так  и  новымустройством войска. И все это относится к таким нововведениям, которые болеевсего доставляют славу и величие новому государю.

     Итак, нельзя упустить этот  случай: пусть  после стольких  лет ожидания Италия увидит наконец  своего  избавителя. Не могу выразить словами, с какойлюбовью приняли бы его жители, пострадавшие от иноземных вторжений, с какой жаждой мщения, с какой неколебимой  верой,  с какими  слезами! Какие дверизакрылись  бы  перед ним?  Кто  отказал бы  ему  в повиновении? Чья  завистьпреградила бы ему  путь?  Какой итальянец не  воздал бы ему почестей? Каждыйощущает, как  смердит  господство  варваров. Так  пусть же  ваш  славный домпримет  на себя этот долг с тем  мужеством и той надеждой, с какой  вершатсяправые дела,  дабы под сенью его  знамени возвеличилось наше отечество и подего водительством сбылось сказанное Петраркой:

Доблесть ополчится на неистовство,

И краток будет бой,

Ибо не умерла еще доблесть

В итальянском сердце.

© Times of Ukraine

 

 

 

 

 

 

 

 

 

друк сторінки | верх сторінки | попередня сторінка

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

© Times of Ukraine. All rights reserved

 

 

 

 

Реклама у нас | Про нас | Пишіть нам

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Незалежний інформаційний проект

The Times of Ukraine - "Таймс оф Юкрэйн"

- "Таймс оф Юкрейн" - "Часи України"

- "Времена Украины"

 

 

Times of Ukraine

 

 

При повному або частковому використанні матеріалів Times of Ukraine посилання/активне посилання на проект обов'язкове