актуальність насамперед

 

 

Times of Ukraine

 

 

actuality first

 

 

 

 

 

 

 

The Open

Social Tribune

 

 

Times of Ukraine - TimesOfU.com

 

 

Відкрита

Громадська

Трибуна

Головна - Home

 

 

 

 

 

 

Advertise with us | Contact us

 

 

 

 

 

Реклама у нас | Пишіть нам

 

 

 

 

 

Books of U - Книги

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Автор: Кассий Дион

Книга: Римская история

Книги LXIV-LXXX

В издании публикуется первый перевод на русский язык LXIV LXXX книг «Римской истории» Кассия Диона (ок. 163 — ок. 230 гг. н.э.), в которых освещаются события 69-229 гг. н.э. — от гражданской войны после смерти Нерона до правления Александра Севера. Труд Диона является не только важнейшим источником по истории Древнего Рима, но и своеобразным памятником исторической и политической мысли III в.н.э. Книга предназначена для специалистов по античной истории и классической филологии, для преподавателей, аспирантов и студентов исторических факультетов, а также для всех интересующихся античной историографией, историей и культурой Древнего Рима.

ЭПИТОМА КНИГИ LXIV

LXV 1(1) Когда те, кто находился в Риме, узнали о судьбе Отона, они тут же, как будто так и полагалось, переметнулись на другую сторону. Отона, которого они прежде восхваляли, за победу которого возносили молитвы, теперь поносили как врага, а Вителлия, на голову которого призывали проклятия, теперь осыпали похвалами и приветствовали как императора.(2) Таким образом, очевидно, что нет ничего незыблемого в делах человеческих, но как те, кто находится на самой вершине успеха, так и те, кто пребывает в полном ничтожестве, равно подвержены переменам своей участи и в силу стечения обстоятельств получают хвалу или хулу, почет или бесчестие.

 

(2) Известие о смерти Отона застало Вителлия в Галлии. Здесь к нему присоединились жена с сыном, и он, поставив мальчика рядом с собой на возвышение, провозгласил его Германиком и императором, хотя тому было всего шесть лет от роду.

 

(3) Вителлий смотрел гладиаторские игры в Лугдуне, а потом и в Кремоне, как будто мало было ему тех гор из трупов павших в битвах, которые все еще лежали не погребенные и которые он осмотрел собственными глазами: он ведь обошел то место, где они лежали, и наслаждался этим зрелищем, словно продолжая торжествовать победу, однако так и не отдал приказа их похоронить.

 

(4) Прибыв в Рим, Вителлий устроил различные дела по своему усмотрению и, в частности, издал указ об изгнании звездочетов, приказав им покинуть Рим и всю Италию до определенного дня. Они же подбросили ночью письмо, в котором, в свою очередь, велели ему расстаться с жизнью до того же самого дня, в который он действительно умер. Вот до какой степени точно предвидели они будущее.

 

2(1) Вителлий, одержимый страстью к роскоши и мотовству, больше уже не заботился о делах, ни человеческих, ни божеских. Он ведь изначально был таков, что предпочитал таскаться по кабакам и игорным заведениям, проводить время с актерами и возницами и тратил на все это немыслимые деньги, из-за чего имел множество долгов.(2) Оказавшись же теперь на вершине власти, он ударился в еще больший разгул и проматывал деньги дни и ночи напролет. Отличаясь ненасытной страстью к еде, он постоянно изрыгал всё, что съедал, наслаждаясь одним только поглощением пищи, и лишь благодаря этому его на всё хватало, тогда как его сотрапезникам приходилось весьма туго.

 

(3) Ибо он приглашал к своему столу многих видных мужей и часто сам обедал у них. Именно по этому поводу один из них, некий Вибий Крисп, очень остроумно пошутил, после того как из-за болезни в течение нескольких дней отсутствовал на этих пирах. «Не свали меня болезнь, — сказал он, — настигла бы меня погибель».

 

3(1) И всё его правление было не чем иным, как чередой попоек и кутежей. Самые дорогостоящие яства по суше и по морю доставлялись от самого океана, а то и из более дальних пределов, и готовились они с такой изощренностью, что еще и поныне некоторые пироги и прочие кушанья зовутся по его имени «Вителлиевы». (2) Но к чему перечислять их по отдельности, когда всеми признано, что за время своего правления он издержал на пиры двести двадцать пять миллионов денариев. И совсем скоро иссякли все запасы изысканной снеди, но нужда в них отнюдь не пропала.(3) Так, однажды Вителлий приказал изготовить блюдо, стоившее двести пятьдесят тысяч денариев, чтобы сложить на него смесь из языков, мозгов и печени разных видов рыб и птиц. А когда оказалось, что его невозможно сделать из глины, его отлили из серебра, и оно долго хранилось как священное приношение, пока Адриан, увидев его, не приказал пустить в переплавку.

 

4(1) Коль скоро я коснулся такого рода предметов, добавлю также, что и Золотым домом Нерона Вителлий остался недоволен. Несмотря на то что он превозносил имя Нерона и восхищался и его образом жизни, и всеми занятиями, тем не менее укорил его за то, что тот поселился в столь скверном жилище да еще с такой скудной и безвкусной обстановкой; во всяком случае, когда он однажды, заболев, подыскивал себе подходящую комнату, он так и не нашел в Нероновых покоях ничего, что его удовлетворило бы.(2) А его жена Галерия подняла на смех ничтожность нарядов и украшений, найденных в императорском дворце. Так эта парочка, проматывая всё, что ей не принадлежало, не переставала, однако, заниматься мелочными подсчетами. При этом те, кто приглашал их на обед, оказывались на грани разорения, за исключением тех немногих, которым Вителлий, в свою очередь, делал какие-нибудь подарки.

 

(3) И это при том, что не одни и те же хозяева потчевали его на протяжении всего дня, но одни угощали его утренним завтраком, вторые — дневным завтраком, третьи — обедом, четвертые же предлагали нечто вроде вечерней «закуски для пресытившегося обедом». Все, кто располагал средствами, стремились угостить его пиром и за несколько дней извели на трапезы миллион денариев. День рождения Вителлия праздновали два дня, и на устроенных по этому случаю на играх умерщвлено было немало животных и людей.

6(1) При таком образе жизни Вителлий не был вовсе чужд добрых дел. Так, он оставил в обращении отчеканенную при Нероне, Гальбе и Отоне монету, не смущаясь их изображениями, и всем сохранил то, что было даровано этими императорами, ни у кого ничего не отняв.(2) Не потребовал он и уплаты причитающихся недоимок и ни у кого не изъял имущества в казну; из приверженцев Отона казнил он только очень немногих, не тронув при этом имущества их родственников, а близким тех, кого казнили раньше, было возвращено всё, что только удалось отыскать в государственной казне.(3) Даже завещания тех, кто воевал против него и погиб в сражениях, он не объявил недействительными. Он также запретил сенаторам и всадникам участвовать в гладиаторских боях и выступать в представлениях на сцене. За это его восхваляли. 

4(4) При таком поведении Вителлия и воины его отнюдь не отличались умеренностью, но повсюду учиняли многочисленные бесчинства и насилия.(5) Вителлий поднялся на Капитолий и ласково приветствовал свою мать. Она была, однако, женщиной добропорядочной и, когда впервые услышала, что ее сына называют Германиком, сказала: «Я родила Вителлия, а не Германика».

5(1) Впрочем, Вителлий давал немало поводов для насмешек. Действительно, людям трудно было удержаться от смеха, когда они видели шествующим с важным видом в торжественных процессиях человека, которого они прежде знали как продажного развратника; или когда они видели в пурпурном плаще верхом на царственном коне того, кто, бывало, надев венетское платье, чистил скребком цирковых скакунов;(2) или когда они видели, как на Капитолий в окружении огромной толпы воинов поднимается тот, кого прежде на форуме нельзя было даже разглядеть в плотном окружении заимодавцев; или когда они видели, как все приветствуют, склоняясь ниц, того, кого недавно никто добровольно не согласился бы поцеловать при встрече. (3) В самом деле, когда он отправлялся в Германию, на него набросились заимодавцы и отпустили его не раньше, чем он предоставил им обеспечение под займы; но теперь им было не до смеха, и они оплакивали свою участь и прятались, а он, разыскивая их, говорил, что спасение они получат, если простят ему долги, и настаивал на возврате долговых расписок.

7(1) Он постоянно посещал зрелища, чтобы снискать расположение толпы тамошних завсегдатаев. Обедал он с наиболее влиятельными людьми, держась накоротке, чтобы еще сильнее привязать их к себе; он отнюдь не забывал своих старых приятелей и всегда относился к ним вполне уважительно, не считая, в отличие от некоторых, что его знакомство с кем-то из них покажется зазорным (а ведь многие, неожиданно приобщившись к могуществу, ненавидят тех, кто сопутствовал им в их прежнем низком положении).(2) Когда Приск выступил против него в сенате и при этом обрушился с нападками на некоторых воинов, Вителлий обратился к народным трибунам с просьбой о защите. Однако ни он сам не причинил ничего дурного Приску, ни трибунам не позволил вынести ему наказание, а просто сказал: «Не смущайтесь, отцы-сенаторы, и не волнуйтесь из-за того, что мы, два сенатора, разошлись во мнениях». По-видимому, поступил он так, будучи в добром расположении духа.(3) Он, однако, стремился подражать Нерону и совершал жертвоприношения его Манам, а на пиры расточал столь огромные средства, что это, хотя и доставляло кое-кому радость, приводило людей здравомыслящих в уныние, ибо они хорошо понимали, что ему и со всего света не хватит денег.

 

8(1) Пока он всем этим занимался, имели место неблагоприятные для него знамения, а именно: в небе появилась хвостатая звезда, и луна, вопреки обыкновению, дважды кряду испытала затмение, закрывшись тенью на четвертый и седьмой дни месяца. Также были видны одновременно два солнца: одно — на востоке, сияющее и мощное, другое — на западе, бледное и слабое.(2) На Капитолии видели множество огромных следов, оставленных, вероятно, какими-то демонами, спустившимися с него; и воины, ночевавшие там той ночью, рассказывали, что храм Юпитера сам собой отворился с огромным шумом, так что некоторые из ошеломленных стражников лишились чувств.

 

(3) В это самое время Веспасиан, который вел войну с иудеями, узнав о восстаниях Вителлия и Отона, размышлял о том, что следует ему предпринять. Так как Веспасиан вообще не был склонен к опрометчивости в поступках, он долго не решался сам вмешаться в столь запутанные события.(3) Люди ведь были настроены к нему весьма благожелательно, ибо и приобретенная в Британии известность, и слава, пришедшая к нему в связи с нынешней войной, и его справедливость,  и благоразумие в замыслах —  всё это склоняло людей к его — правлению.

 

(4) На него также оказывал сильное влияние Муциан, рассчитывавший, что, если в руках Веспасиана окажется верховное правление, то и сам он благодаря его доброте получит долю власти, соответствующую его заслугам. Понимая всё это, воины окружили палатку Веспасиана и приветствовали его как императора.

9(1) Еще задолго до этого были сны и знамения, указывавшие Веспасиану на единоличную власть, о чем будет рассказано в описании его жизни.(2) А тогда он послал Муциана в Италию против Вителлия, сам же тем временем, приведя в порядок дела в Сирии и поручив вести войну с иудеями другим военачальникам, направился в Египет, где собирал деньги, в которых чрезвычайно нуждался, а также хлеб, для того чтобы отправить как можно больше его в Рим.(3) Войска, расположенные в Мёзии, услышав о его делах, не стали дожидаться Муциана (ведь они знали, что он уже в пути), а избрали своим командующим Антония Прима, который при Нероне был приговорен к изгнанию, но, возвращенный Гальбой, теперь командовал легионом в Паннонии.(4) Так этот человек получил верховное начальствование, хотя не был назначен на этот пост ни императором, ни сенатом. Настолько велики были у воинов озлобленность на Вителлия и страсть к грабежу, ибо сделали они всё это лишь для того, чтобы подвергнуть Италию разграблению. Так оно и случилось.

 

10(1) Услышав об этом, сам Вителлий остался на месте и, несмотря на сложившееся положение, продолжал устраивать гладиаторские игры и предаваться прочим развлечениям (среди коих собирались в театре вывести Спора в роли насилуемой девицы, но тот не вынес позора и заранее покончил с собой). Ведение же войны было поручено Алиену и другим военачальникам.(2) Алиен прибыл в Кремону и занял ее. Однако, видя, что его собственные воины из-за распущенной жизни в Риме отвыкли от службы и изнежились без учений, тогда как воины противника были закалены телом и сильны духом, он испугался.(3) Поэтому, когда к нему пришли от Прима предложения о дружбе, он созвал своих воинов на сходку и, говоря о бессилии Вителлия и мощи Веспасиана, о характере того и другого, склонил их к измене. Они тут же сняли изображения Вителлия со своих знамен и поклялись, что будут подчиняться власти Веспасиана.(4) Однако, после того как сходка была распущена и воины уже разошлись по палаткам, они неожиданно переменили свое решение и, поспешно собравшись вместе в сильном возбуждении, снова назвали Вителлия своим императором, а Алиена, невзирая даже на его консульский сан, заключили в оковы за предательство. Такие вещи очень часто случаются во время гражданских войн.

 

11(1) Царившее вследствие этого в лагере Вителлия сильное смятение усугубилось случившимся в ту ночь лунным затмением, во время которого луна не столько закрылась тенью (хотя и это повергает в ужас встревоженных людей), сколько оказалась окрашенной одновременно в кроваво-красный, черный и еще какие-то зловещие цвета.(2) Но всё же не из-за этого перешли они на другую сторону, не из-за этого уступили в сражении, но, вступив в бой с противником, вителлианцы сражались с исключительной отвагой, хотя, как я сказал, ими никто не командовал (ведь Алиен в оковах оставался в Кремоне).(3) На следующий день, когда Прим через послов стал склонять их к сдаче, войска Вителлия, в свою очередь, отправили послание, настаивая на том, чтобы тот сам принял сторону Вителлия. Вступив же в бой с воинами Прима, они сражались с исключительной отвагой.

 

(4) Сражение началось без какой-либо предварительной подготовки. Неожиданно, как это нередко бывает, когда лагеря противников расположены друг напротив друга, несколько каких-то всадников напали на неприятельских фуражиров, после чего с обеих сторон, когда стало понятно, в чем дело, сначала к одним, потом к другим стали подходить подкрепления — и из пехотинцев, и из всадников, и стычки шли с переменным успехом до тех пор, пока все не ринулись в бой.(5) Тогда они, будто по условленному сигналу, образовали некое подобие боевого строя и повели сражение уже в определенном порядке, хотя ими никто не командовал (ведь Алиен в оковах оставался в Кремоне).

 

12(1) С этого момента сражение между ними шло упорное и равное, продолжаясь не только днем, но и ночью, ибо и наступившая ночь их не остановила: до такой степени были они преисполнены остервенения и решимости, хотя, сражаясь, они и узнавали друг друга, и переговаривались между собой.(2) Поэтому ни голод, ни усталость, ни холод, ни темнота, ни раны, ни пролитая кровь, ни останки павших ранее, ни мысль о поражении, ни множество понапрасну погибших —ничто не укрощало их неистовства.(3) Таково было это безумие, в равной степени охватившее и тех и других. Возбуждаемые самой памятностью этого места, одни столь горячо стремились победить, а другие не уступить, словно сражались они против каких-то чужеземцев, а не соотечественников, как будто все они одинаково были одержимы одной мыслью: либо теперь же погибнуть, либо оказаться в рабстве.(4) Поэтому, хотя еще до наступления ночи они, как я сказал, ослабели от усталости, тем не менее, несмотря на утомление, продолжали сражаться с прежним упорством, правда, не раз останавливались для отдыха и вступали в разговоры друг с другом. 13(1) И всякий раз, когда появлялась луна, которая то и дело скрывалась множеством несущихся туч, было видно, как воины то сражаются, то останавливаются и опираются на копья или даже садятся.(2) Теперь, когда они смешались, им приходилось окликать друг друга, называя имя Вителлия или Веспасиана, осыпая при этом бранью или восхваляя одного из двух. В это время, оставаясь с глазу на глаз, они говорили друг другу: «Что же мы делаем, соратник, соотечественник? Зачем сражаемся? Переходи на мою сторону». — «Ну, нет! Ты переходи ко мне!» (3) И разве не достоин удивления тот факт, что, когда женщины из города принесли под покровом ночи хлеб и воду солдатам Вителлия, те, насытившись сами и утолив жажду, протягивали пищу неприятелям. Один из них, окликнув противника по имени (а они почти все знали друг друга и были в дружеских отношениях), говорил: «Возьми, товарищ, и поешь: я ведь даю тебе не меч, а хлеб; возьми и выпей: ведь не щит, а чашу я предлагаю тебе. Так мы спокойнее расстанемся с жизнью, ты ли убьешь меня, я ли тебя; и рука, которой или ты поразишь меня, или я тебя, не будет неуверенной и слабой. Ведь что это такое, как не заупокойные жертвенные дары, которые Вителлий и Веспасиан подносят нам, пока еще живым, чтобы затем и нас самих принести в жертву тем, кто давно лежит мертвым?» Переговариваясь друг с другом в таком духе, они, еще некоторое время передохнув и подкрепившись пищей, возобновили бой, а потом, еще раз остановившись, схватились вновь. 14(1) И так продолжалось всю ночь, пока не рассвело.

(2) Между тем двое веспасианцев предприняли следующее. Так как их ряды несли большой урон от одной метательной машины неприятеля, они, взяв щиты из захваченных у вителлианцев доспехов, затесались в ряды неприятеля и, выдавая себя за противника, остались незамеченными, пока не добрались до той машины и не перерезали ее канаты, так что ни одного снаряда нельзя было теперь выпустить.(3) А когда показалось солнце, воины третьего Галльского легиона (который до этого нес службу в Сирии и сейчас был, к счастью, на стороне Веспасиана) неожиданно приветствовали его восход по своему обычаю. Вителлианцы же, подумав, что явился Муциан, пали духом и, поддавшись паническим призывам, обратились в бегство. Такие вот незначительные мелочи способны привести в великое смятение изнуренных людей.(4) Отступив за городскую стену, они протягивали оттуда руки и умоляли о пощаде. Но, так как никто их не слушал, они освободили из заточения консула и, облачив его в консульские одежды и снабдив фасциями, послали в качестве посредника и добились перемирия, ибо Алиен благодаря своему сану и стечению обстоятельств без труда убедил Прима принять их капитуляцию.

 

15(1) Однако, когда отворились ворота и воинам ничто больше не угрожало, они неожиданно сбежались со всех сторон и начали всё предавать огню и разграблению. Этот погром оказался едва ли не самым ужасным из всего, что было. Ибо город отличался и размерами, и красотой строений, в нем были сосредоточены огромные богатства, принадлежавшие как местным жителям, так и приезжим.(2) Большую часть бесчинств учинили вителлианцы, поскольку им были хорошо известны и дома наиболее богатых людей, и проходы в тесных переулках. При этом их нисколько не смущало, что они убивали тех, кого только что защищали. Они громили и резали так, будто это именно они стали жертвами несправедливости и насилия. Таким образом, вместе с павшими в битве всего погибли пятьдесят тысяч человек.

 

16(1) Вителлий, извещенный об этом поражении, и без того уже находился в замешательстве. Ибо еще раньше его встревожили знамения. В частности, когда он, совершив жертвоприношение, обращался к воинам, слетелось множество коршунов, которые раскидали жертвенные дары и его самого едва не сбросили с помоста.(2) Однако в большей степени взволновало его именно известие о поражении. Он спешно послал своего брата в Таррацину, и тот занял этот хорошо укрепленный город. Но с приближением военачальников Веспасиана к Риму он пришел в отчаяние и совсем потерял голову.

 

(3) Он был не в состоянии ни предпринять что-либо, ни обдумать, но безумно метался то туда то сюда, словно корабль во время бури. Он то брался за дела командования и проводил всяческие приготовления к выступлению в поход, то собирался добровольно сложить с себя власть и выражал намерение вообще зажить частным человеком.(4) Иногда он облачался в пурпурный плащ и опоясывался мечом, иногда же надевал траурную одежду. Во дворце и на форуме он выступал с противоположными по смыслу предложениями, призывая народ то к войне, то к заключению мира;(5) иногда он выражал готовность пожертвовать собой ради общественного блага, иногда же, держа на руках и целуя своего ребенка, выставлял его перед народом, желая вызвать сочувствие. Он то удалял преторианцев, то снова посылал за ними; то покидал дворец и переходил в дом брата, то снова возвращался обратно. В конце концов таким своим поведением он почти всех лишил решительности.(6) Ибо, видя, как он, словно безумец, мечется из стороны в сторону, они не исполняли с обычной готовностью отдаваемых им приказаний и думали больше не о его интересах, а о своих собственных; а над ним зло насмехались, особенно когда он в собраниях протягивал кинжал консулам и прочим сенаторам, как будто слагая с себя императорскую власть. Но никто из них не отваживался принять ее, и присутствующие только потешались над ним.

 

17(1) Итак, видя такое положение дел и зная, что Прим уже приближается, консулы Гай Квинций Аттик и Гней Цецилий Симплекс вместе с Сабином (родственником Веспасиана) и другими видными людьми сговорились между собой и устремились во дворец с преданными им воинами, чтобы либо убеждением, либо силой заставить Вителлия сложить власть.(2) Но, неожиданно натолкнувшись на германцев, охранявших императора, они едва не были перебиты и вынуждены были бежать на Капитолий, где заняли оборону, послав за Домицианом, сыном Веспасиана, и его родичами.(3) На следующий день, подвергшись нападению со стороны своих противников, они некоторое время отражали их атаки, но, после того как загорелись окрестности Капитолия, были оттеснены огнем, а воины Вителлия, поднявшись таким образом наверх, перебили многих из них и, разграбив все посвятительные дары, подожгли большой храм и другие здания. Сабин и Аттик были схвачены и отправлены к Вителлию.(4) Домициан и Сабин, сын Сабина, однако, оставшись незамеченными, бежали с Капитолия при первом переполохе и укрылись в каких-то домах.

18(1) Между тем, поскольку войска Веспасиана, которыми командовали Квинт Петилий Цериал (один из видных сенаторов и родственник Веспасиана по браку) и Антоний Прим (Муциан пока так и не подоспел), находились совсем близко, Вителлий был объят паническим ужасом.(2) Эти военачальники с самого начала знали всё, что творилось в Городе, благодаря своим лазутчикам (которые доставляли письма, помещая их в гробы вместе с покойниками, или в корзины с плодами, или в тростниковые удочки птицеловов) и в соответствии с этим выработали план действий. Но, увидев теперь, что над Капитолием поднимается, словно сигнальный огонь, зарево пожара, они заспешили.(3) Цериал, первым подошедший к Городу с конницей, потерпел неудачу у самых ворот, оказавшись зажатым со своими всадниками в узком месте, но избежал существенных потерь. Ибо Вителлий, надеясь, что благодаря этому успеху сможет заключить мир, сдержал своих воинов и, созвав сенат, отправил к Цериалу послов из сенаторов в сопровождении дев-весталок.

 

19(1) Посланники, которых никто не желал слушать, едва не погибли, но всё же явились к Приму, который тоже вышел им навстречу, однако ничего не добились.(2) Ибо его воины в гневе устремились на них, потом легко опрокинули отряд, охранявший мост через Тибр (когда этот отряд, заняв позиции на мосту, попытался помешать их продвижению, всадники переплыли реку и напали на него с тыла), после чего обе стороны, нанося взаимные удары, устроили немыслимо жестокую резню.(3) Наступавшие перебили очень многих и творили всё то, в чем сами обвиняли Вителлия и его сторонников и из-за чего, как они заявляли, и пришлось-то им вступить в войну. И многие из нападавших были убиты, когда их забрасывали с крыш кусками черепицы и загоняли в узкие проходы. В итоге за эти дни погибли в общей сложности пятьдесят тысяч человек.

20(1) В то время как Город подвергался разграблению, а жители или сражались, или спасались бегством, или даже сами грабили и убивали, считая, что смогут уцелеть, если примкнут к захватчикам, перепуганный Вителлий надел оборванную грязную тунику и спрятался в темной каморке, где держали собак, рассчитывая ночью незаметно ускользнуть в Таррацину к брату.(2) Но воины выследили и отыскали его, так как невозможно было долго оставаться неузнанным тому, кто был императором. Они схватили его, покрытого грязью и кровью (ибо он был покусан собаками), и, разорвав на нем одежду, связав за спиной руки и набросив на шею веревку, выволокли Цезаря из того самого дворца, где он предавался кутежам;(3) они тащили по Священной дороге императора, который часто важно восседал в императорском кресле, и Августа влекли они на форум — туда, где он часто обращался с речами к народу. И одни наносили ему удары, другие дергали его за бороду; и все над ним глумились, все издевались и, указывая на его непомерно толстый живот, в особенности насмехались над его ненасытной страстью к обжорству.

21(1) Когда же он, будучи не в силах выносить все эти поношения, опускал лицо, воины кололи его кинжалами в подбородок, вынуждая высоко поднимать голову. Увидев это, какой-то германец не выдержал и, сжалившись над ним, воскликнул: «Я окажу тебе ту единственную помощь, какая в моих силах!», а затем ранил Вителлия и закололся сам.(2) Однако Вителлий не умер от этой раны, и его, вместе с его статуями, поволокли в тюрьму, осыпая градом непристойных шуток и всевозможными издевательствами. В конце концов, не выдержав оскорблений и побоев, он вскричал: «Ведь я же был вашим императором!» Придя от этих слов в ярость, воины поволокли его к Лестнице, где и добили. Отрубив ему голову, они носили ее по всему Городу.

 

22(1) Позднее его похоронила жена. Прожил он пятьдесят четыре года и восемьдесят девять дней, властвовал без десяти дней год. Его брат выступил было ему на помощь из Таррацины, но, узнав по дороге о его смерти и встретив тех, кто был послан против него, он заключил с ними мир, чтобы спасти свою жизнь, но вскоре был убит.(2) Также умерщвлен был, вслед за отцом, и сын Вителлия, несмотря на то, что сам Вителлий не казнил никого из родственников ни у Отона, ни у Веспасиана. Уже после того, как всё это произошло, явился наконец Муциан и вместе с Домицианом взял все дела в свои руки и, в числе прочего представляя Домициана воинам, заставил его выступить перед ними с речью, хотя тот был еще совсем юным. И каждый воин получил по двадцать пять денариев.

ЭПИТОМА КНИГИ LXV

LXVI 1(1) Так обстояли дела. Вслед за тем Веспасиан был провозглашен сенатом императором, а Тит и Домициан были названы Цезарями. Консульскую власть приняли Веспасиан и Тит, первый — находясь в Египте, а второй — в Палестине.(2) Уже давно знамения и сновидения предвещали Веспасиану верховную власть. Действительно, когда он обедал в имении, где в основном проводил время, к нему подошел бык, встал на колени и опустил голову к его ногам. В другой раз, опять же во время трапезы, пес подбросил под стол человеческую руку.(3) Кроме того, кипарис, видный отовсюду, был вырван с корнем и повален бурным порывом ветра, но назавтра поднялся сам по себе и продолжал цвести. А из сновидения он узнал, что станет императором, когда Цезарь Нерон лишится зуба. Что касается зуба, то это сбылось на следующий же день, а сам Нерон как-то увидел во сне, что он направляет колесницу Юпитера в дом Веспасиана.(4) Но эти знамения еще нуждались в истолковании, а вот иудей Иосиф, ранее захваченный Веспасианом и заключенный в оковы, прямо сказал, засмеявшись: «Сейчас ты будешь держать меня в оковах, а через год освободишь, став императором».

2(1) Таким образом, Веспасиану, как и некоторым другим, от рождения было предназначено обрести высшую власть. Пока он еще отсутствовал, находясь в Египте, всеми делами управления занимался Муциан вместе с Домицианом. Дело в том, что Муциан, считавший, что именно он добыл императорскую власть Веспасиану, чрезвычайно гордился собой, в том числе и потому, что тот называл его братом, и потому, что имел возможность принимать любые решения по собственному усмотрению, без указания со стороны Веспасиана, и издавать письменные приказы, лишь подписывая их именем императора.(2) Для этого он носил кольцо с императорской печатью, присланное ему с тем, чтобы он мог скреплять ею свои распоряжения. Поэтому он вместе с Домицианом сделал много назначений на должности наместников и прокураторов, наделял властью одного префекта за другим и даже объявил имена консулов.(3) В общем, они настолько самостоятельно распоряжались всем, словно самовластные повелители, что однажды Веспасиан отправил Домициану письмо со словами: «Спасибо тебе, сынок, за то, что позволяешь мне находиться у власти и до сих пор не сверг меня».

(5) Муциан с величайшим рвением собирал отовсюду, откуда только можно, бесчисленные средства в казну, тем самым навлекая упреки на себя, а не на Веспасиана. Он говорил, что деньги всегда были сухожилиями власти, и в соответствии с этой поговоркой не только убеждал Веспасиана собирать средства со всех сторон, но и сам с самого начала занимался взыскиванием денег, доставляя, с одной стороны, огромные средства в императорскую казну, а с другой — оставляя огромные суммы себе.

 

3(1) В Германии произошли восстания против римлян, которые мне, право же, нет никакой пользы упоминать, хотя одно событие способно вызвать удивление. Некий Юлий Сабин, человек влиятельный среди лингонов, сам собрал себе собственное войско и вдобавок взял себе имя Цезарь, утверждая, что является потомком Юлия Цезаря.(2) Будучи разбит в нескольких сражениях, он бежал в какую-то деревню и там укрылся в подземном погребальном склепе, предварительно устроив в нем пожар. Думали, что он тоже сгорел в огне, однако на самом деле он скрывался там девять лет со своей женой, которая за это время родила ему двоих детей мужского пола.(3) Конец мятежам в Германии положил Цериал после многочисленных сражений, в одном из которых пало столько римлян и варваров, что протекавшая рядом река была запружена телами погибших.

 

(4) Домициан из-за того, что он сделал, а еще больше из-за того, что он намеревался сделать, ибо замыслы его были немалыми, испытывал страх перед отцом и поэтому в основном проводил время в окрестностях Альбанской горы и был поглощен любовной страстью к Домиции, дочери Корбулона. Отобрав ее у мужа, Луция Ламии Элиана, он в то время сделал ее одной из своих любовниц, а впоследствии и женился на ней.

4(1) Тит, которому было предписано вести войну против иудеев, попытался привлечь их на свою сторону разного рода речами и обещаниями, но не убедил их и тогда приступил к военным действиям. В первых сражениях ему не удалось добиться перевеса, однако затем он одержал победу и начал осаду Иерусалима. Этот город был окружен тремя стенами, считая и ту, которая опоясывала храм.

 

(2) Римляне же воздвигли насыпи напротив наружной стены и подвели осадные машины; с теми из врагов, которые устраивали вылазки, они вступали в бой и отражали атаки, а тех, которые находились на стенах, отгоняли стрелами и камнями благодаря тому, что некоторые варварские цари прислали им множество лучников и пращников.(3) А иудеи, которым пришло на помощь множество местных жителей и единоверцев, прибывших не только из римских владений, но и из-за Евфрата, метали снаряды и камни, одни руками, а другие машинами, с тем большей силой, что обстрел шел с высоты.(4) Они также совершали ночные и дневные вылазки, когда предоставлялась возможность, поджигали осадные машины и убивали немало людей, а также разрушали насыпь, ведя к ней подкопы из-под стены. Стенобитные тараны они то сворачивали наброшенными на них петлями, то поднимали вверх, подцепив крюками; под удары остальных таранов они подставляли щиты из массивных досок, скрепленных вместе и покрытых железом, которые они опускали перед стеной, отклоняя от нее удары.(5) Но больше всего римляне страдали от жажды, поскольку вода была дурного качества и доставлялась издалека. Иудеям же предоставляли большие возможности их подземные ходы, поскольку они были выкопаны так, что тянулись из города под стеной вплоть до дальних частей страны; используя их, иудеи делали вылазки в тыл римлян, нападали на тех, кто доставлял воду, и уничтожали рассеянные по местности отряды. Однако Тит запер все эти проходы.

 

5(1) В этих боях с обеих сторон были большие потери ранеными и убитыми, и даже сам Тит получил удар камнем в левое плечо, отчего левая рука у него стала слабее правой.(2) Со временем, однако, римляне взобрались на внешнюю стену и, разбив лагерь в промежутке между ней и следующей стеной, стали штурмовать эту вторую стену. Здесь, впрочем, им пришлось сражаться в иных условиях, так как обороняющимся, которые в полном составе отступили за эту стену, было легче защищать ее благодаря меньшей протяженности укреплений.(3) Тогда Тит вновь объявил им через глашатая, что гарантирует им неприкосновенность. Однако иудеи и теперь упорно сопротивлялись, и даже пленные и перебежчики из их числа уничтожали римские запасы воды и убивали тех людей, которых могли застать в одиночку. Поэтому Тит больше никого из них не принимал.(4) Между тем и некоторые римляне, упавшие духом, как бывает при затянувшейся осаде, и подозревавшие, что этот город действительно неприступен, как о том шла молва, стали переходить на другую сторону. А иудеи, хотя и испытывали нужду в съестных припасах, окружали их заботой, чтобы показать, что и к ним идут перебежчики.

 

6(1) Когда же в стене машинами был сделан пролом, город даже теперь всё еще не был взят; напротив, осажденные уничтожили множество римлян, прорвавшихся внутрь. Они подожгли некоторые строения, расположенные поблизости, с тем чтобы помешать римлянам, даже если они захватят стену, продвинуться дальше. Этим они нанесли ущерб стене, а заодно, неожиданно для себя самих, сожгли и укрепления вокруг священного участка, и теперь вход в храм для римлян был открыт.(2) Тем не менее римляне не ворвались туда сразу же из-за страха перед божеством, но медлили, пока в конце концов Тит не заставил их войти внутрь. Иудеи же сражались здесь с гораздо большим рвением, словно им выпала редкая удача пасть в бою у храма, защищая его. При этом они расположились так: простой народ — внизу перед храмом, сенаторы — на ступеньках, а священники — внутри святилища.(3) И несмотря на то, что иудеев было не так много и сражались они против многократно превосходящих сил противника, одолеть их удалось не раньше, чем загорелся сам храм, подожженный с какой-то стороны. Вот тогда-то они стали охотно искать смерти: одни устремлялись на мечи римлян, другие убивали друг друга, третьи закалывали себя, четвертые бросались в огонь. И всем, а особенно им самим, казалось, что для них погибнуть вместе с храмом — не утрата, а победа, спасение и счастье.

7(1) Тем не менее даже при этих обстоятельствах были взяты пленные, в том числе Баргиора, их предводитель; и только он один был казнен во время триумфальных церемоний.(2) Так был уничтожен Иерусалим, причем случилось это в субботу, которую иудеи и сейчас почитают больше, чем любой другой день. С того времени было установлено, чтобы иудеи, которые сохраняют свои исконные обычаи, платили ежегодно по два денария в пользу Юпитера Капитолийского. За победу в этой войне оба полководца были удостоены звания императора, но никто из них не получил прозвища «Иудейский». Тем не менее было принято постановление даровать им все прочие почести, положенные при столь великой победе, включая возведение триумфальных арок.

 

8(1) Когда Веспасиан вступил в Александрию, уровень воды в Ниле в течение одного дня поднялся выше обычного на одну палесту, чего, как говорили, прежде никогда не происходило, кроме одного раза. А сам Веспасиан исцелил двоих — слепого и сухорукого, которые пришли к нему из-за видения во сне; первому он поплевал в глаза, а второму наступил на руку и таким образом сделал их здоровыми.(2) Тем самым божество возвеличивало его, однако александрийцы не только не радовались его посещению, но и проявляли к нему настолько полную неприязнь, что высмеивали и бранили его не только частным образом, но и публично. Дело в том, что они ожидали получить от него некую великую награду за то, что они первыми провозгласили его императором, однако он не только не дал им ничего, но и обложил их дополнительными поборами.(3) Он взыскал с них немалые средства, не упуская ни одного способа, ни мелочного, ни предосудительного, и извлекая деньги равным образом из всех светских и религиозных источников. Помимо прочего, он восстановил многие налоги, которыми прежде пренебрегали, увеличил те, которые обычно взимались, и установил сверх того новые.(4) Впоследствии он сделал то же самое во всех других провинциях, а также в Италии и в самом Риме. Александрийцы, пришедшие в раздражение отчасти из-за этого, отчасти из-за того, что он продал основную часть царской резиденции, бросали ему в лицо разные упреки, и в частности такой: «Ты требуешь от нас еще шесть оболов». Услышав это, Веспасиан, хотя и был самым снисходительным человеком, разгневался и приказал взыскать по шесть оболов с каждого мужчины, а также подумывал о том, чтобы назначить им какое-то наказание. Ведь сказанное само по себе было для него оскорбительным, а, кроме того, приведенный ими ломаный анапестический стих не мог не вызвать у него раздражение.(6) Впрочем, когда за них заступился Тит, Веспасиан пощадил их. Однако они не оставили его в покое, но в каком-то весьма многолюдном собрании хором громогласно прокричали Титу такие слова: «Мы прощаем его, ибо он не знает, что такое быть Цезарем».(7) Вот до какой безрассудной дерзости дошли тогда александрийцы, в полной мере злоупотребляя той разнузданностью, которая для них всегда плохо кончается, и пользуясь снисходительностью императора.

 

9(1) Веспасиан же перестал обращать на них внимание и отправил в Рим послание, отменяя приговоры о лишении гражданских прав за так называемое оскорбление величия, вынесенные Нероном и последующими правителями, причем это касалось как живых, так и умерших в равной степени, и запрещая судебные обвинения на подобном основании.

 

(2) Он также изгнал из Рима астрологов, хотя сам пользовался услугами всех тех, которые среди них были самыми лучшими, и ради некоего Барбилла, человека подобного рода занятий, даже разрешил эфесянам провести священные игры, чего не позволял ни одному другому городу.

(2) За короткое время он навел порядок в Египте и отправил оттуда большое количество зерна в Рим. Еще ранее он оставил своего сына Тита у Иерусалима для взятия этого города и теперь ждал падения Иерусалима, с тем чтобы вернуться в Рим вместе с сыном. Однако осада затягивалась, и Веспасиан, оставив Тита в Палестине, взошел на борт грузового судна и отплыл в Ликию, а оттуда, следуя то по суше, то по морю, добрался до Брундизия.(3) Затем Веспасиан, встретившись с Муцианом и другими видными людьми в Брундизии, а с Домицианом — в Беневенте, прибыл в Рим. От сознания того, что он замышлял и что уже сделал, Домициан не чувствовал себя уверенно, а иногда даже изображал сумасшествие.(4) Во всяком случае, он, проводя время главным образом в альбанском поместье, много раз вытворял нелепые вещи; в частности, нанизывал мух на палочку для письма. Если такая подробность и недостойна исторического сочинения, я все же вынужден был об этом написать потому, что это достаточным образом раскрывает его характер, а больше всего потому, что он поступал точно так же и когда стал императором.(5) Поэтому в ответ на вопрос: «Что делает Домициан?» — кто-то не без остроумия ответил: «Живет себе отшельником, так что рядом с ним даже мухи нет».

10(1) Веспасиан стал сбивать с него спесь. Всех же остальных он приветствовал не как император, а как обычный человек, помня о своей прежней судьбе.

 

(1) Прибыв в Рим, он раздал подарки воинам и народу и приступил к ремонту обветшавших святилищ и общественных сооружений и восстановлению уже разрушенных, причем по окончании работ он указывал в надписях на этих постройках не собственное имя, а имена тех, кто первоначально возводил их.(2) Сразу же он начал и строительство храма на Капитолии, причем сам первым стал выносить землю, тем самым явно побуждая делать то же самое и других видных людей, чтобы и все прочие не могли уклониться от участия в этой работе.(2) Имущество тех, кто выступал против него и пал в сражениях, он отдал в распоряжение их детей или других родственников. Кроме того, он уничтожил записи просроченных долговых обязательств в пользу казны.

(3) С исключительной щедростью тратя на общественные нужды всякий раз столько, сколько было необходимо, и устраивая чрезвычайно дорогостоящие празднества, сам он вел самый скромный образ жизни и расходовал средства только на самое необходимое. Поэтому он даже в харчевнях не позволял продавать что-либо вареное, кроме стручковых овощей. Тем самым он совершенно очевидно показал, что копит деньги не ради собственных удовольствий, а на нужды народа.(З) Веспасиан навлекал на себя насмешки всякий раз, когда, расходуя деньги, приговаривал: «Из собственного моего кармана я за это плачу».(3) Он не был ни знатным по происхождению, ни богатым.

 

(4) Распорядок его жизни был таков. Во дворце он жил мало, а в основном проводил время в так называемых Саллюстиевых садах, где он принимал желающих встретиться с ним, не только сенаторов, но и прочих.(5) С ближайшими друзьями он встречался даже еще до рассвета, лежа в постели, а остальные приветствовали его на улице. Двери дворца были открыты в течение всего дня, и у них не было поставлено никакой охраны. Он неизменно ходил на заседания сената и совещался с сенаторами по всем вопросам, а также часто проводил судебные заседания на форуме.

 

(6) Все те обращения к сенату, которые он сам не мог зачитать из-за старости, или те, которые он направлял в виде письма, когда отсутствовал в Городе, он чаще всего приказывал огласить своим сыновьям, даже в этом проявляя почтение к сенату. К своему столу он каждый день приглашал множество сотрапезников как из числа сенаторов, так и из прочих и часто сам обедал у своих ближайших друзей.

 

11(1) В общем, в нем видели императора лишь потому, что он заботился о государственных делах, а во всех прочих отношениях он был прост и вел такой же образ жизни, как и все. Он сыпал простонародными шутками и с удовольствием отвечал насмешкой на насмешку, а если на всеобщее обозрение выставлялись какие-нибудь писания наподобие тех, которые обычно являются анонимными и обращены к императорам, и в них было оскорбительное для него содержание, он, нисколько не расстраиваясь, отвечал тем же способом и в том же духе.(2) Однажды к нему пришел Феб и принес извинения по следующему поводу. Как-то, еще при Нероне, Веспасиан, сидя в театре в Греции, нахмурился, видя, что император ведет себя непристойно, и Феб в гневе приказал ему уйти, а на вопрос Веспасиана «Куда?», ответил: «К воронам». Когда же теперь он извинился за это, Веспасиан не причинил ему никакого вреда и не ответил ничего другого, кроме того же самого: «Иди к воронам».

 

(3) Вологез прислал ему письмо, которое начиналось так: «Царь царей Арсак Флавию Веспасиану шлет привет». По этому поводу Веспасиан не стал высказывать никаких обвинений и даже начал ответное письмо точно таким же образом, не упомянув ни одного из своих императорских титулов.

 

12(1) В то время должность претора занимал Гельвидий Приск, зять Тразеи, воспитанный на стоических идеях и подражавший, не всегда уместным образом, той откровенности в высказываниях, которая была свойственна Тразее. Он не только воздерживался от оказания каких-либо почестей императору, но и безостановочно бранил его. Однажды народные трибуны арестовали его за это и передали своим помощникам. Веспасиан был очень смущен этим происшествием и в слезах вышел из здания сената, промолвив лишь одно: «Моим наследником будет либо мой сын, либо никто».

(1) После взятия Иерусалима Тит, возвратившись в Италию, справил вместе с отцом триумф, проезжая на колеснице, а Домициан, который тогда был консулом, ехал вместе с ними, но верхом на коне. Впоследствии Веспасиан ввел в Риме должности учителей для латинского и греческого обучения, которые получали жалованье из казны.

 

13(1) Поскольку многие, в том числе и киник Деметрий, находясь под влиянием так называемого стоического учения, публично высказывали под видом философии немало таких мыслей, которые были неподходящими в тогдашней обстановке, исподволь развращая умы некоторых людей, то Муциан убедил Веспасиана изгнать всех подобных лиц из Рима, выдвинув против них множество обвинений, причем побудительным мотивом для него служил скорее гнев, чем какие-то ученые пристрастия.

 

2(4) Муциан желал, чтобы все без исключения оказывали ему такие почести, как никому другому, и проявлял недовольство не только в том случае, если кто-нибудь задевал его, но и тогда, когда кто-то не превозносил его до небес. Поэтому он, с одной стороны, был неистощим на почести для тех, кто содействовал ему хотя бы в малой степени, а с другой — совершенно необуздан в гневе на тех, кто не поступал таким образом.13(1) Муциан высказывал Веспасиану множество удивительных обвинений против стоиков, утверждая, в частности, что они преисполнены пустого самомнения, и как только кто-то из них отпустит бороду, поднимет брови, набросит на плечи потертый плащ и пройдется босиком, о нем тут же начинают говорить, что это человек мудрый, храбрый и честный, а сам он горд и доволен собой, даже если он, как говорится, не умеет ни читать, ни плавать. На всех они смотрят свысока, про знатного человека они говорят, что он изнежен, про незнатного — что его голос еле слышен, красивого человека называют распущенным, некрасивого — одаренным природой, богатого — жадным, а бедного — человеком рабской породы.(2) И Веспасиан немедленно изгнал из Рима всех философов, кроме Музония, а Деметрия и Гостилиана отправил в ссылку на острова. Гостилиан, хотя и совершенно перестал сдерживать себя, услышав об изгнании (в тот момент он как раз с кем-то беседовал), и, напротив, стал бранить единовластие еще больше, все же уехал без промедления.(3) Что же касается Деметрия, то он даже теперь отказался повиноваться, и Веспасиан велел передать ему следующее: «Ты все делаешь для того, чтобы я тебя казнил, но я не убиваю лающих собак».

 

12(2) Стало совершенно ясно, что Веспасиан проникся ненавистью к Гельвидию Приску, и не столько из-за себя самого или своих друзей, над которыми глумился Гельвидий, сколько потому, что это был человек с мятежными наклонностями, старавшийся угодить черни, постоянно порицавший монархию и превозносивший демократию. И вел себя он соответствующим образом, собирая вокруг себя людей, как будто задача философии состоит в том, чтобы поливать грязью правителей, сеять смуту в народе, подрывать существующий порядок и готовить переворот.(3) Он был зятем Тразеи и притворялся, будто подражает ему, хотя на самом деле вел себя совсем не так, как он. Ведь Тразея, живший при Нероне и не любивший его, все же не говорил и не делал ничего оскорбительного для императора, но лишь считал себя недостойным участвовать в его деяниях. Гельвидий же, будучи недоволен Веспасианом, не оставлял его в покое ни в общественной, ни в частной жизни. Своим поведением он добивался собственной смерти и из-за всей этой суеты рано или поздно должен был подвергнуться наказанию.

 

14(1) В это же время умерла Кенида, сожительница Веспасиана. Я упомянул ее потому, что она отличалась исключительной преданностью, а также потому, что природа наделила ее замечательной памятью. Однажды она писала под диктовку своей госпожи Антонии, матери Клавдия, тайное послание Тиберию насчет Сеяна,(2) и, когда та повелела ей немедленно стереть написанное, чтобы не осталось никаких улик, Кенида ответила: «Напрасно, госпожа, ты отдала такой приказ, ибо и это, и все другие письма, которые ты мне когда-либо диктовала, я навсегда сохраняю в своей памяти и стереть их никак невозможно».(3) Именно это вызвало мой интерес к ней, а также и то, что Веспасиан не мог на нее нарадоваться. Благодаря этому она приобрела огромное влияние и скопила неслыханное богатство, так что даже поговаривали, что он сам наживает деньги, используя ее как посредника. Она получала огромные суммы от многих людей, продавая одним должности наместников, другим — прокураторов, третьим — военачальников, четвертым — жрецов, а некоторым даже императорские приговоры.(4) Дело в том, что Веспасиан никого не казнил из-за денег, но многим за деньги сохранил жизнь. Брала эти деньги Кенида, но подозревали, что Веспасиан поощряет ее действия. Такое мнение о нем возникло из-за разных случаев, и о немногих из них я расскажу ради примера.(5) Когда голосованием было постановлено воздвигнуть ему статую стоимостью в двести пятьдесят тысяч денариев, он протянул ладонь и сказал: «Давайте деньги мне, вот вам и постамент». А Титу, возмущавшемуся налогом на общественные уборные, который был тогда введен среди прочих, он сказал, взяв несколько золотых, добытых этим путем, и показав ему: «Погляди на них, сынок, разве они чем-то пахнут?»

15(1) В шестое консульство Веспасиана и четвертое Тита 75 г. было освящено святилище Мира и был воздвигнут так называемый колосс на Священной дороге. Говорят, что это изваяние имело в высоту сто футов, а внешностью напоминало, по мнению одних, Нерона, а по мнению других, Тита. Веспасиан устраивал в амфитеатрах резню диких зверей, но бои между людьми не очень любил; тем не менее однажды Тит в полном вооружении затеял потешный поединок с Алиеном, когда в его родных местах проводились юношеские игры.(3) Когда парфяне вели с кем-то войну и попросили его стать их союзником, он не оказал им никакой помощи, заявив, что ему не подобает вмешиваться в чужие дела.

 

В это время в самом расцвете своего влияния находилась Береника, которая по этой самой причине явилась в Рим вместе со своим братом Агриппой.(4) Его удостоили преторского звания, а она жила во дворце и вступила в любовную связь с Титом. Береника рассчитывала выйти за него замуж и во всех отношениях вела себя так, как будто уже стала его женой, в результате чего Тит, узнавший, что римляне проявляют недовольство по этому поводу, отослал ее прочь. (5) И действительно, кроме того, что об этом судачили на всех углах, как раз в это время и некоторые софисты кинического толка каким-то образом проникли в город, и первым из них Диоген, войдя в переполненный театр, стал в пространной речи осыпать бранью Тита и Беренику, за что был подвергнут бичеванию; вслед за ним и Герас, ожидавший, что его постигнет не большее наказание, долго выкрикивал всякие нелепости в киническом духе и за это был обезглавлен.

 

16(1) В то же самое время произошли следующие события. В какой-то харчевне вылилось через край сосуда такое количество вина, что оно даже вытекло на улицу. Сабин, тот самый галл, который когда-то назвал себя Цезарем, взялся за оружие и, потерпев поражение, нашел себе убежище в погребальном склепе, теперь был обнаружен и доставлен в Рим.(2) Вместе с ним погибла и его жена Пепонила, которой до некоторой степени он был обязан своим прежним спасением. Представ перед Веспасианом, она положила детей к его ногам и произнесла слова, которые больше всего могли вызвать к ним сострадание: «Их, Цезарь, я родила и вскормила в склепе, чтобы нас, когда мы будем умолять тебя, стало больше». Она вызвала слезы и у него, и у всех остальных, но милосердие к ним проявлено не было.(3) Между тем против Веспасиана был устроен заговор Алиеном и Марцеллом, хотя он причислял их к своим лучшим друзьям и самым щедрым образом осыпал их всевозможными почестями. Однако он не погиб от их рук, поскольку заговор был раскрыт. Алиен был убит прямо во дворце, как только встал из-за стола после трапезы. Приказ об этом отдал Тит, опасавшийся, что Алиен опередит их и устроит переворот той же ночью (и действительно, тот уже держал наготове множество воинов).

 

(4) Марцелл был предан суду в сенате и, когда был вынесен обвинительный приговор, перерезал себе горло бритвой. Так что людей, дурных от природы, невозможно смирить никакими благодеяниями; вот и эти двое устроили заговор против того, кто столько хорошего сделал для них.

ЭПИТОМА КНИГИ LXVI

17(1) Между тем, пока всё это происходило, Веспасиан заболел, но, насколько можно установить истину, не своей привычной подагрой, но лихорадкой, и отправился в Сабинскую область, в место, называемое Кутилиевы Воды. Кое-кто, однако, — в том числе и император Адриан — ради того, чтобы опорочить Тита, утверждал, будто он был отравлен на пиру.(2) Имели место знамения, указывавшие ему на приближение конца, в частности в течение долгого времени была видна хвостатая звезда и сама собою отворилась гробница Августа. Когда врачи порицали его за то, что во время болезни он продолжает вести свой обычный образ жизни и выполняет все обязанности императора, он сказал: «Император должен умирать стоя».(3) Тем же, кто говорил ему что-то о комете, он ответил: «Это предзнаменование относится не ко мне, но к парфянскому царю, потому что он носит длинные волосы, а я лыс». Когда же он понял, что скоро умрет, то сказал: «Я уже становлюсь богом».

 

Прожил он шестьдесят девять лет и восемь месяцев, а правил десять лет без шести дней.(4) Это значит, что от смерти Нерона до начала правления Веспасиана прошли год и двадцать два дня. Я указываю это для того, чтобы не возникло никаких недоразумений у тех, кто берется вести счет времени по продолжительности правлений тех, кто был у власти. Они ведь не принимали власть последовательно друг за другом, но каждый из них, даже пока еще был жив другой правитель, считал себя императором, стоило ему только бросить взгляд на трон. Поэтому не следует складывать все дни их правлений, как если бы они следовали друг за другом в последовательном порядке, но надлежит считать их, как я уже отметил, все вместе, учитывая точную продолжительность времени.

 

18(1) После его смерти власть принял Тит.(1) Став единоличным правителем, Тит не совершил ни одного убийства и ни одного поступка, продиктованного любовной страстью, но, несмотря на заговоры, был справедлив и, хотя Береника снова приехала в Рим, рассудителен. Возможно, это связано с тем, что он и в самом деле изменился; ведь совсем не одно и то же быть чьим-то соправителем и властвовать самостоятельно: в первом случае люди не заботятся о том, какое впечатление производит власть и в силу своей алчности злоупотребляют данными им полномочиями, делая много такого, что порождает зависть и ненависть к их власти; те же, кто правит единолично, понимая, что всё зависит от них, пекутся и о своей доброй славе.(3) Очевидно, именно поэтому Тит сказал одному человеку, с которым прежде был тесно связан, что не одно и то же требовать чего-то у другого и самому решать вопрос, не одно и то же просить о чем-то другого и самому давать кому-то. Конечно, то, что он не совершил никаких неблаговидных поступков, можно объяснить тем, что он совсем недолго прожил после того, как пришел к власти.(4) Он ведь после этого прожил всего лишь два года, два месяца и двадцать дней в дополнение к тем тридцати девяти годам, пяти месяцам и двадцати пяти дням, что он прожил до этого. В этом отношении, как считают, он сравнялся с многолетним правлением Августа, потому что ни Августа так не любили бы, проживи он меньшее время, ни Тита, проживи он дольше.(5) Ибо первый, хотя и вел себя весьма жестоко из-за войны и междоусобиц, имел потом возможность на протяжении немалого срока отличиться замечательными благодеяниями; Тит же, правивший милостиво, умер на вершине своей славы, а если бы он прожил долго, то можно было бы утверждать, что благоприятным мнением о себе он обязан больше удаче, нежели собственной доблести.

 

19(1) Так или иначе, Тит во время своего правления не только не казнил ни одного сенатора, но и вообще за всё время своей власти не стал виновником ничьей гибели. Ни сам он никогда не выдвигал обвинений в оскорблении величия, ни другим не позволял этого делать, говоря так: «Меня невозможно никоим образом ни унизить, ни оскорбить,(2) ибо я не делаю ничего, заслуживающего порицания, а выдумки и сплетни меня не заботят. Что же касается почивших императоров, то, коль скоро они и вправду причастны к небожителям и обладают определенным могуществом, они и сами отомстят за себя, когда кто-то причинит им несправедливость».(3) Он предпринял немало разнообразных мер ради безопасности и благополучия людей. Так, он издал указ, оставивший в силе все пожалования прежних императоров, кому бы они ни были сделаны, и тем самым избавил людей от необходимости обращаться к нему с отдельными прошениями по этому вопросу. Также он изгнал доносчиков из Города.(З) В отношении денег он был бережлив и не допускал ненужных расходов, но при этом никого не наказывал за подобные траты.(З) В его правление также появился Лже-Нерон, каковым оказался уроженец Азии по имени Теренций Максим, походивший на Нерона и внешностью, и голосом (ибо он тоже пел под кифару). Он привлек ряд сторонников в Азии и, направившись к Евфрату, приобрел их еще в гораздо большем числе,(3) а в конечном итоге бежал к Артабану, предводителю парфян, который, держа зло на Тита, принял его и занялся подготовкой его возвращения в Рим.

20(1) Между тем, когда в Британии снова началась война, Гней Юлий Агрикола разорил всю вражескую территорию и первый из известных нам римлян доказал, что Британия со всех сторон омывается морем. Дело в том, что несколько воинов взбунтовались и, убив центурионов и военного трибуна, бежали на лодках,(2) на которых вышли в море и проплыли вдоль западной части страны, как их несло ветром и волнами, и, сами того не ведая, двигаясь с противоположной стороны, причалили к военному лагерю, находившемуся на этой стороне. После этого Агрикола послал других людей, чтобы они повторили попытку проплыть вокруг Британии, и узнал от них, что она является островом.

 

(3) Такими были события в Британии, после которых Тит удостоился звания императора в пятнадцатый раз. Агрикола же провел оставшуюся жизнь не только в немилости, но и в нужде, потому что совершил деяния, слишком величественные для простого военачальника. В конечном итоге по этой самой причине он и был умерщвлен Домицианом, несмотря на то, что получил от Тита триумфальные знаки отличия.

 

21(1) Необычайные и ужасающие явления произошли в Кампании: в самом конце лета внезапно вспыхнул огромный огонь. Дело в том, что гора Везувий, расположенная у моря напротив Неаполя, извергает неистощимые потоки огня. Когда-то ее вершина имела одинаковую высоту со всех сторон и из самого ее центра поднимался огонь, ибо только здесь пламя вырывается наружу, в то время как все внешние стороны горы еще и поныне остаются не затронутыми огнем.(2) Поэтому, поскольку они никогда не воспламеняются, тогда как центральная часть становится хрупкой и превращается в пепел, пики, образующие вершину, сохраняют свою прежнюю высоту и по сей день, но вся та часть, где извергается огонь, разрушившись, с течением времени сделалась полой и осела, так что вся гора стала похожа на театр для травли зверей, если допустимо сравнить малое с великим.(3) На верхних склонах горы растут деревья и обширные виноградники, но ее кратер дает выход огню, извергая днем дым, а ночью пламя, так что создается впечатление, будто в нем воскуряется огромное количество всевозможных благовоний.(4) И это происходит постоянно, когда в большей, когда в меньшей степени; нередко же, когда внутри скапливается достаточно большой осадок, гора выбрасывает пепел, а когда ее распирает сильным потоком воздуха, подбрасывает вверх и камни. Она также издает гул и рев, потому что имеет выходные жерла, не соединенные в одно отверстие, но узкие и скрытые под поверхностью.

 

22(1) Вот что представляет собой Везувий, и описанные явления обычно происходят здесь каждый год. Однако и все прочие, какие только здесь случались в течение времени, пусть они и казались тем, кто имел возможность их наблюдать, значительными в силу своей необычности, тем не менее даже вместе взятые следовало бы признать ничтожными по сравнению с тем, что произошло теперь.

 

(2) Было же это так. В большом числе мужи огромного, сверх всякого человеческого естества, роста — такие, какими изображают гигантов, — стали появляться то на горе, то в ее окрестностях, то в городах, они ходили по земле днем и ночью и перемещались по воздуху.(3) После этого случилась ужасная сушь и внезапно произошли мощные сотрясения земли, так что вся окрестная равнина вздыбилась и вершины гор взмыли на воздух. Одновременно раздался грохот как под землей, похожий на раскаты грома, так и на земной поверхности, звучащий как рев; море также загудело, и эти звуки эхом отозвались с небес.(4) Вслед затем внезапно послышался зловещий шум, как будто горы разваливались на части, и сначала огромные камни взлетели вверх, взметнувшись до самых горных вершин, а потом появились сильный огонь и нескончаемый дым, так что всё вокруг померкло, солнце полностью скрылось, как при затмении.

 

23(1) День, таким образом, обратился в ночь, а свет — во тьму. Кому-то казалось, что вновь восстали гиганты (ибо тогда в клубах дыма мнились их образы и как бы слышался звук труб), а кто-то решил, что весь мир погружается в хаос и пламя.(2) Поэтому люди бежали кто куда: одни устремлялись из домов на улицы, другие с открытых мест в дома, кто-то с моря на сушу, кто-то с земли в море, ибо в растерянности они считали любое место, где их не было, безопаснее того, где они находились.(3) Пока всё это продолжалось, извергалось невероятное количество пепла, который покрыл и море, и землю, наполнил собой весь воздух и повсюду, где выпадал, становился причиной множества различных бед и для людей, и для насаждений, и для скота, а что до рыб и птиц, то они были полностью им уничтожены. Более того, под ним оказались целиком погребенными два города, Геркуланей и Помпеи, причем в последнем это произошло в то самое время, когда народ находился в театре.(4) Действительно, вся масса пыли и пепла была столь велика, что часть ее достигла Африки, и Сирии, и Египта; дошла она также и до Рима, закрыв над ним небо и затемнив солнечный свет.

 

(5) Здесь люди на протяжении многих дней также были охвачены немалым страхом, поскольку не знали и не могли даже вообразить, что произошло, но, как и те, кто был близко к месту бедствия, полагали, что весь мир перевернулся вверх дном, и солнце сошло на землю, а земля поднимается к небесам. Впрочем, тогда этот пепел не причинил самим римлянам никакого особого вреда, хотя позже вызвал у них ужасное моровое поветрие.

 

24(1) Однако еще один наземный пожар на следующий год охватил весьма значительную часть Рима в то время, когда Тит отправился на место бедствия, случившегося в Кампании.(2) Этот пожар уничтожил храм Сераписа, храм Исиды, Септу, храм Нептуна, термы Агриппы, Пантеон, Дирибиторий, театр Бальба, сцену театра Помпея, Октавиевы здания вместе с книгами и храм Юпитера Капитолийского с прилегающими храмами.(3) Таким образом, бедствие это имело не человеческое, но божественное происхождение; из того перечня, что я привел, всякий может заключить, сколько всего прочего погибло в огне.

 

Итак, Тит направил к кампанцам двух консуляров для руководства восстановительными работами и не только выделил деньги, но и передал местным жителям собственность тех, кто погиб, не оставив наследников.(4) Сам же он не принимал ничего ни от частных лиц, ни от городов, ни от царей, хотя многие предлагали и обещали ему большие суммы; и всё разрушенное он восстановил за счет тех средств, которые были в его распоряжении.

 

25(1) И если в прочих делах он не совершил ничего особо выдающегося, то при освящении театра для травли зверей и терм, носящих его имя, он устроил много замечательных зрелищ. Так, были устроены бои журавлей, сражались между собой и четыре слона, а всего было убито до девяти тысяч домашних и диких животных, и в этих травлях приняли участие и женщины (но не из знатных семейств). (2) Что касается мужчин, то многие сражались в поединках, многие бились отрядами как в пеших сражениях, так и на воде. Тит ведь, неожиданно наполнив ту же самую арену водой, запустил туда лошадей, быков и некоторых других домашних животных, которые были обучены делать в водной стихии всё то же, что и на земле; вывел он также и людей на кораблях;(3) и они представили здесь морскую битву между коркирянами и коринфянами, а другие бойцы устроили подобное сражение за Городом у гробницы Гая и Луция, где в свое время Август выкопал пруд для той же самой цели. Здесь также в первый день прошли гладиаторские бои и звериные травли, при этом часть озера, обращенная к изображениям, была покрыта дощатыми настилами, а вокруг были устроены помосты для зрителей.(4) Во второй день прошли конные ристания, а на третий — сражение на воде с участием трех тысяч человек, продолжившееся затем и на суше, в котором «афиняне», одолевшие «сиракузян» (так назывались сражавшиеся), высадились на островок и штурмом взяли стену, построенную вокруг памятника. Такие были предложены зрелища, и продолжались они в течение ста дней, но Тит также устроил и кое-что полезное для народа.(5) Он бросал на зрительские места небольшие деревянные шары с различными надписями, обозначающими какое-нибудь кушанье, либо одежду, серебряный, а то и золотой сосуд, либо коней, вьючное или другое животное, либо рабов. Те, кому посчастливилось поймать такой шар, должны были предъявить их раздатчикам даров и получить ту вещь, которая была на нем указана.

 

26(1) Завершив эти представления, он в последний день плакал так горько, что эго заметил весь народ. Больше ничего великого он не совершил, но на следующий год, в консульство Флавия и Поллиона [81 г.], после освящения упомянутых зданий он скончался на тех же водах, где умер и его отец.(2) Как гласит молва, он был погублен своим братом, который и прежде строил против него козни; но, как пишут некоторые, умер он от болезни. Пока он еще дышал и, по-видимому, мог выздороветь, Домициан, чтобы ускорить его смерть, положил его в короб, наполненный большим количеством снега, под тем предлогом, что для излечения якобы необходимо охлаждение.(3) Так или иначе, он ускакал в Рим, когда Тит был еще жив, явился в лагерь и получил титул и полномочия императора, раздав воинам столько же, сколько дал им в свое время его брат. Испуская дух, Тит сказал: «Я допустил только одну ошибку». Что это значит, он не пояснил, и никто другой этого в точности не знает. Кто-то предполагал одно, кто-то другое.(4) Преобладает же мнение тех, кто утверждает, что он имел в виду свою любовную связь с женой брата Домицией; другие же говорят — и я склонен этому верить, — будто его ошибкой было то, что он не убил Домициана, когда обнаружил, что тот открыто злоумышляет против него, но предпочел сам пострадать от него и оставил римскую державу такому человеку, как Домициан, чей нрав будет показан в моем дальнейшем повествовании. Правил же Тит, как было сказано выше, два года, два месяца и двадцать дней.

ЭПИТОМА КНИГИ LXVII

1(1) Домициан отличался нравом не только заносчивым и вспыльчивым, но вероломным и скрытным, так что в силу обеих сторон своей натуры — необузданности и коварства — он часто обрушивался на людей, налетая стремительно, словно ураган, но нередко творил свои злодеяния, подготавливая их исподволь.(2) Из богов он более всего почитал Минерву и поэтому пышно праздновал Панафинеи; по случаю этих торжеств он почти каждый год устраивал состязания поэтов, ораторов и гладиаторов на своей Альбанской вилле (это поместье расположено у горы Альбы, откуда оно и получило свое название), которую он оберегал словно какой-то акрополь.

 

(3) Из людей он никого не любил по-настоящему, кроме нескольких женщин, но всегда притворялся, что любит того человека, которого в данный момент сильнее всего хотел погубить. Он настолько не доверял даже тем, кто угождал ему и помогал в гнуснейших его деяниях, что после того, как они предоставляли ему большие суммы денег или подавали доносы на многих людей, он без колебаний уничтожал их, а в первую очередь тех рабов, которые доносили на своих хозяев.(4) Поэтому и эти люди, хотя и получали от него и деньги, и почести, и высокие должности в качестве его коллег, пользовались не большим уважением и не большей безопасностью, чем прочие; напротив, за те самые дела, что они творили по наущению Домициана, их и предавали казни, чтобы казалось, что эти злодеяния совершались ими по собственному побуждению. С этой же целью он однажды объявил в своем указе, что если император не наказывает доносчиков, то тем самым он их поощряет.

2(1) Таким было его отношение ко всем людям на протяжении всего его правления, но он превзошел себя, когда обрек на бесчестье и гибель друзей своего отца и брата. Правда, он издал особый указ, сохранив в силе все дарения, полученные кем бы то ни было от них или других императоров.(2) Но это было не более чем лицемерное притворство. Ведь он ненавидел их и за то, что они не выполнили все его просьбы, многие из которых были совсем необоснованными, и за то, что они пользовались известным уважением; он ведь относил к разряду своих врагов всех, кто больше остальных пользовался расположением его отца и брата и имел значительное влияние.(3) Именно поэтому, хотя он и сам имел любовную связь с неким евнухом Зарином, но, поскольку и Тит весьма увлекался кастратами, он, чтобы опорочить его память, запретил впредь холостить кого-либо в пределах римской державы. Вообще он говорил, что те правители, которые мало расточали наказаний, были не добрыми, а всего лишь удачливыми.

 

(4) Сам он нисколько не обращал внимания ни на похвалы, расточаемые Титу за то, что он не казнил ни одного сенатора, ни на неоднократно высказываемое сенатом желание принять постановление о недопустимости применения императором смертной казни в отношении лиц, пользующихся равным с ним почетом. И, право же, велика ли для них разница, казнит он кого-то из их числа в силу собственных полномочий или с согласия остальных сенаторов — как будто они и в самом деле могли как-то возразить или не проголосовать за обвинительный приговор?(5) Некоторые восхваляли Тита так, чтобы Домициан их не слышал (но это было таким же грехом, как и прямо в лицо бранить самого императора), но  между собой они только этим и занимались, и он ненавидел их, потому что прекрасно знал, что они тайком так и делают. И действительно, было во всем этом и еще нечто похожее на игру.

 

(6) Он ведь делал вид, что любит брата и горюет о нем, со слезами на глазах произнес похвальную речь в его честь и поспешил причислить его к богам, прикрывая всем этим свои действительные чувства и желания, которые были прямо противоположными (так, он даже отменил цирковые игры по случаю дня рождения Тита).

 

(7) Таким образом, не чувствовали себя уверенно ни те, кто соболезновал ему в горе, ни те, кто разделял его радость: первые — потому, что неизбежно задевали его истинные чувства, а вторые — потому, что изобличали его притворство.

 

3(1) Замышлял он предать смерти и жену свою Домицию за распутство, но, когда Урс отсоветовал ему это делать, он ограничился только разводом с ней и тем, что убил из-за нее актера Париса прямо посреди улицы. Когда многие люди украсили место его гибели цветами и благовониями, он приказал и их убить.(2) Потом он открыто, нисколько не таясь, жил со своей племянницей, то есть Юлией, как муж с женой. Даже после того как по требованию народа он примирился с Домицией, тем не менее он отнюдь не прекратил отношений с Юлией.

 

(З) Многих первых лиц государства под различными предлогами он устранял с пути, отправляя на смерть или в изгнание (и даже дев-весталок).

(4) Многих он выслал из Рима в разные места и потом уничтожил, при этом нередко ухитрялся сделать так, что они тем или иным способом сами накладывали на себя руки, но со стороны казалось, что они решились на этот шаг по собственному желанию, а не по принуждению.

 

(З) И даже дев-весталок он не пощадил, наказав их якобы за связь с мужчинами; рассказывают даже, что они были подвернуты столь неумолимому и жестокому дознанию и число обвиненных и подвергнутых каре было так велико, что один из понтификов, Гельвий Агриппа, не перенес этого, но, охваченный ужасом, испустил дух прямо во время собрания.

 

(4) Домициан также гордился тем, что дев-весталок, вступивших в связь с мужчинами, он не закопал живьем, как велел обычай, а приказал казнить другим способом.

 

(5) После этого он отправился в Галлию, ограбил племена, жившие по ту сторону Рена и имевшие договор о союзе с Римом, и преисполнился тщеславием, как будто достиг великого успеха; также он увеличил солдатам жалованье, вероятно, по случаю этой победы. Он приказал платить каждому легионеру по сто денариев вместо семидесяти пяти, получаемых прежде. Позднее, пожалев о содеянном, он не уменьшил размера жалованья, но сократил численность воинов. Оба эти решения причинили государству большой ущерб, так как он сделал число защитников недостаточным, а их жалованье — слишком большим.

 

4(1) Затем он предпринял поход в Германию, но возвратился назад, даже краем глаза не взглянув нигде на военные действия. Нужно ли мне упоминать те почести, что по этому случаю были ему назначены тогда, или те, что вообще предоставлялись и другим императорам, которые были не лучше его, чтобы они не раздражались, подозревая, будто их презирают из-за малого числа и незначительности оказанных почестей.(2) Однако хуже всего было то, что Домициан жаждал лести и при этом одинаково сердился как на угодников, так и на тех, кто не льстил ему: на первых за то, что они заискивали перед ним, а на других за то, что они, как ему казалось, презирают его. Тем не менее он притворялся, что ему доставляют радость назначенные сенатом почести, но при этом он едва не казнил Урса за то, что тот не выказал восхищения его деяниями, однако по просьбе Юлии назначил его консулом.

(3) Впрочем, не прекращая и дальше упорствовать в своем безумии, он избирался консулом десять лет подряд, а должности цензора — первый и единственный из частных лиц и императоров — удостоился пожизненно; также он получил право иметь двадцать четыре ликтора и надевать триумфальное облачение всякий раз, когда вступал в сенат.(4) Месяц октябрь он переименовал в домициан, так как он родился в этом месяце. Среди возниц он учредил еще две партии, назвав одну «золотые», а другую «пурпуровые». Он часто делал зрителям подарки с помощью маленьких шаров, а однажды угостил их обедом прямо на зрительских скамьях и ночью выставил им вино, которое разливалось во многих местах.(5) Толпе всё это, как водится, доставляло удовольствие, но для людей состоятельных стало причиной погибели, ибо, не имея средств на эти расходы, он многих предал смерти, одних отправляя на суд сената, а другим предъявляя обвинения даже заочно. Более того, некоторых он коварно устранил с помощью тайно подсыпанных снадобий.

(6) Многие из подвластных народов восстали против римлян, когда у них стали силой вымогать деньги, в том числе и насамоны, которые перебили сборщиков налогов и нанесли столь сильное поражение наместнику Нумидии Флакку, выступившему против них, что даже захватили его лагерь. Однако, найдя в лагере вино и прочие съестные припасы, они жадно на них набросились и, объевшись, заснули, а Флакк, узнав об этом, напал на них и истребил их поголовно, перебив даже всех, кто не носил оружия. Домициан, воодушевленный таким исходом дела, сказал в сенате: «Я запретил насамонам существовать».

 

(7) Он даже требовал, чтобы его считали богом, и очень кичился тем, что его именовали «государь» и «бог». Эти наименования использовались не только в устных, но и в письменных обращениях.

6(1) В это время у римлян началась и исключительно серьезная война с даками, которыми правил Децебал, человек, обладавший в военном деле и познаниями незаурядными, и опытом изрядным, способный и напасть в самый удобный момент, и вовремя отступить, знаток засад и мастер открытого боя, умевший и победой пользоваться разумно и не терять голову при поражении. Вот почему он долго был достойным противником римлян.(2) Я называю их даками, потому что этим именем пользуются и они сами, и римляне, хотя мне хорошо известно, что некоторые греческие писатели — правы они или нет — именуют их гетами, ибо те геты, которых я знаю, живут за Гемом возле Истра.(3) Итак, Домициан выступил против них в поход, однако ведением войны непосредственно не занимался, но, засев в каком-то мёзийском городе, по своему обыкновению предавался разгулу: он ведь не только был изнежен телом и робок духом, но и отличался непомерным сладострастием и непотребством в отношениях как с женщинами, так и с мальчиками. Поручив ведение войны другим, он в основном терпел неудачи.

 

(5) Децебал, царь даков, пытался вступить в переговоры с Домицианом, выражая готовность заключить мир; но Домициан отправил против него Фуска с большим войском. Узнав об этом, Децебал снова направил к нему посольство и издевательски заявил, что заключит с ним мир при условии, что каждый римлянин согласится ежегодно выплачивать по два обола Децебалу, в противном случае он будет воевать и причинит римлянам много бед.

7(1) Домициан, желая отплатить квадам и маркоманам за то, что они не оказали ему помощи в войне против даков, прибыл в Паннонию, чтобы начать с ними войну; а второе посольство, которое они отправили с предложением мира, он казнил.

6(4) Когда он сам потерпел поражение, то переложил вину на своих военачальников. Он ведь все успехи приписывал себе, хотя сам не имел к ним никакого отношения, а во всех неудачах, даже если они были следствием его приказов, винил других. Он ненавидел тех, кто добивался успеха, и упрекал тех, кто терпел неудачу.

 

7(2) Домициан, после того как был разбит маркоманами, обратился в бегство и, спешно отправив к Децебалу, царю даков, посольство, побуждал его заключить договор о мире, хотя сам прежде отвечал отказом на неоднократные просьбы Децебала. Тот согласился на примирение, так как потерпел несколько серьезных неудач, но не пожелал лично вести переговоры с Домицианом и поэтому послал Диэгида с людьми, чтобы выдать оружие и тех немногих пленных, которые якобы у него только и были.(3) Когда это было сделано, Домициан возложил диадему на Диэгида, как будто бы он и в самом деле покорил даков и мог поставить над ними царем кого ему было угодно; воинов он наградил почестями и деньгами и в числе прочего, словно победитель, отправил в Рим и посланников Децебала, а также, как он утверждал, и письмо от царя, которое, по слухам, было его собственной подделкой.(4) Торжественное шествие он украсил множеством предметов, какие обычно проносят в триумфах, хотя взяты они были отнюдь не из захваченной им добычи; напротив, мирный договор недешево обошелся ему и помимо прямых потерь, ибо он сразу же выплатил Децебалу большие суммы денег и передал мастеров, сведущих как в мирных, так и в военных ремеслах, а также обещал и в будущем выплатить значительные суммы. Показанные же предметы в действительности были позаимствованы из императорской утвари, к которой он всегда относился как к захваченной у врага добыче, словно бы и саму империю он поработил как завоеватель.

8(1) Ему были назначены столь великие почести, что почти весь мир — во всяком случае, тот, что находился под его властью, — был заполонен его изображениями и статуями, и серебряными, и золотыми. Он также устроил дорогостоящее представление, в котором мы не нашли ничего достойного быть упомянутым в истории, кроме состязания девушек в беге. После этого, справляя нечто вроде триумфальных празднований, он устроил многочисленные состязания.(2) Так, в цирке он показал бои и пехотинцев и конных бойцов, а морское сражение провел в новом месте. Во время этой битвы погибли почти все сражавшиеся и многие зрители.(3) Дело в том, что, несмотря на внезапно начавшийся ливень и сильную бурю, он никому не позволил покинуть представление; и хотя сам он переоделся в шерстяной плащ, другим сменить одежду не разрешил, и из-за этого немало народа заболело и умерло.(4) Видимо, ради утешения людей он устроил за государственный счет обед, который продолжался всю ночь. Он вообще часто проводил игры по ночам, а иногда выводил в качестве бойцов и карликов и женщин.

 

9(1) Так попотчевал он тогда обедом простой народ, а как-то раз для наиболее видных сенаторов и всадников устроил пир следующим образом. Он приготовил помещение, в котором всё — и потолок, и стены, и полы — было выкрашено в черный цвет, и поставил там прямо на голый пол непокрытые ложа того же цвета. Затем ночью он пригласил гостей одних, без сопровождения прислуги.(2) Перед каждым из гостей он сначала поставил надгробную плиту с указанием имени гостя и маленькую лампу, какие вешают на могилах; затем, словно призраки, вошли миловидные обнаженные мальчики, окрашенные в черный цвет, и, совершив вокруг гостей танец, внушающий трепет, сели у их ног.(3) После этого на черных блюдах принесли различные предметы, используемые для заупокойных жертвоприношений, также черного цвета. В итоге каждый из гостей дрожал и замирал от ужаса, ожидая, что ему в следующее мгновение перережут горло, тем более что все прочие, за исключением самого Домициана, рассуждавшего о смерти и убийствах, хранили полное молчание, словно уже были в царстве мертвых.(4) В конце концов он отпустил гостей, но сначала отослал их слуг, стоявших у ворот, и нагнал на них еще больший страх, дав им в сопровождение других рабов, которых они не знали, — кому с повозками, кому с носилками. И едва только каждый из гостей оказывался у себя дома и начинал мало-помалу переводить дух, как ему сообщали, что от Августа прибыл посыльный.(5) И когда им казалось, что уж теперь-то им никак не миновать смерти, посыльный вносил плиту, сделанную из серебра, следом появлялись другие, которые приносили различную утварь, включая те блюда, что ставились перед гостями на обеде, причем каждый предмет был сделан из очень дорогого материала; и, наконец, входил тот мальчик, который был призраком каждого гостя, только теперь вымытый и украшенный. Так, проведя всю ночь в страхе, они получили подарки.

 

(6) Такое вот устроил Домициан триумфальное торжество или, как говорила толпа, погребальный пир по тем, кто погиб в Дакии и Риме. Также в это время он расправился с некоторыми видными людьми; а когда кто-то осмелился похоронить тело одного из погибших, так как тот умер в его владениях, Домициан лишил его собственности.

 

10(1) Заслуживают упоминания и следующие события, произошедшие во время Дакийской войны. Юлиан, которому император поручил ведение войны, в числе прочих своих примечательных распоряжений приказал воинам написать на своих щитах и собственные имена, и имена центурионов, чтобы легче было отличить, кто из них совершил какой-либо подвиг, а кто проявил трусость.

 

(2) Вступив в сражение с врагом при Тапах, он нанес ему большие потери. Был там и Везина, второй человек у даков после Децебала; не имея возможности ускользнуть живым, он распростерся на земле, притворившись мертвым, и таким образом ночью смог незаметно скрыться. (3) Децебал, опасаясь, что римляне, одержавшие на сей раз победу, двинутся на его царскую ставку, срубил деревья, находившиеся вокруг того места, и повесил на пни оружие и доспехи, с тем чтобы римляне приняли их за воинов и, испугавшись, отступили. Так оно и случилось.

5(1) Хариомер, царь херусков, из-за своей дружбы с римлянами был отстранен от власти хаттами. Он привлек нескольких сторонников и поначалу преуспел в своей попытке вернуть себе власть, но потом, когда он отправил к римлянам заложников и обратился за помощью к Домициану, был покинут этими людьми. В военной помощи ему было отказано, но деньги он получил.

11(1) Некий Антоний, управлявший тогда Германией, поднял мятеж против Домициана, но Луций Максим разгромил его и предал смерти. Впрочем, за эту победу он не заслуживает особой хвалы (ибо и многие другие одерживали неожиданные победы, а в его успехе ему содействовали воины),(2) но я даже не знаю, как можно было бы его достойно прославить за то, что он сжег все бумаги, найденные в шкатулках Антония, пренебрегши собственной безопасностью ради того, чтобы никто из-за них не был опорочен. Однако Домициан, воспользовавшись этим как предлогом, и без бумаг учинил ряд убийств, и невозможно сказать, скольких людей он уничтожил.

 

(3) Невозможно определить общее число тех, кто был казнен Домицианом. Он ведь и сам себя настолько осуждал за это, что даже запретил вписывать имена казненных в ведомости, чтобы о них не сохранилось никакой памяти. Более того, он даже сенату не направил никакого сообщения о тех, кто был умерщвлен, хотя и послал их головы, как и голову Антония, в Рим и приказал выставить их на форуме.

 

(4) Один молодой человек по имени Юлий Калвастер, служивший военным трибуном в надежде войти в состав сената, спасся совершенно необычным способом. Когда его уличили в том, что он часто встречался с Антонием наедине, и у него не оставалось никакой другой возможности отвертеться от обвинения в причастности к заговору, он заявил, что ходил к нему на любовные свидания: он ведь действительно имел привлекательную внешность. Таким вот образом он был освобожден от обвинения. Я ограничусь еще одной историей, относящейся к тому времени.(5) Престарелый сенатор Лузиан Прокул, живший по большей части в деревне, выехал из Рима в свите Домициана, чтобы не подумали, будто он покинул императора в минуту опасности, и не лишиться из-за этого жизни, но когда пришло известие о победе над Антонием, он сказал: «Ты победил, император, о чем я всегда молился. Поэтому отпусти меня назад в мою деревню!» Он расстался с ним и вернулся в свое поместье, а впоследствии он, хотя и прожил еще долгое время, больше к нему не приходил.

 

(6) В это же время некие лица занимались тем, что, смазав иглы ядом, укалывали ими кого хотели; и многие погибали, ничего не ведая о причине своей смерти, однако и многие из этих отравителей были изобличены и понесли наказание. И это происходило не только в Риме, но почти по всему обитаемому миру.

 

12(1) Рассказывают, что Ульпию Траяну и Ацилию Глабриону, которые тогда вступили в должность консулов, были явлены одни и те же знамения; но если Глабриону они сулили гибель, то Траяну — императорскую власть.

 

Многие мужчины и женщины из числа состоятельных были наказаны за прелюбодеяния, причем некоторые из женщины были соблазнены самим Домицианом. Многие были подвергнуты штрафам и казнены и по другим обвинениям.(2) Так, одна женщина была осуждена на смерть за то, что разделась перед статуей Домициана, а один человек — за обращение к астрологам. В числе многочисленных жертв, погибших в то время, был и Меттий Помпузиан,(3) которому Веспасиан, узнав из каких-то сплетен, будто тот однажды сделается верховным правителем, не только не причинил никакого вреда, но, напротив, оказал честь, сказав: «Он непременно вспомнит обо мне и, в свою очередь, обязательно окажет мне честь». Но Домициан сначала сослал его на Корсику,(4) а тогда казнил, обвинив его, с одной стороны, в том, что на стенах в его спальне была нарисована карта обитаемого мира, а с другой — в том, что делал выписки и перечитывал речи царей и вождей из сочинения Ливия.(5) Также и софист Матерн был умерщвлен за то, что в произнесенной в качестве упражнения речи сказал что-то против тиранов. Домициан сам посещал тех, кто собирался выступить с обвинениями или свидетельскими показаниями, и помогал им сочинить и вставить в речь всё, что требовалось сказать. Он также часто наедине беседовал с заключенными в темнице, держа их оковы в своих руках. Дело в том, что он не доверял другим сведений о содержании их показаний, а обвиняемых страшился даже закованных в кандалы.

5(2) В Мёзии лигии, вступившие в войну с частью свебов, отправили к Домициану послов с просьбой о военной помощи и получили отряд, сильный не своей численностью, но боевыми качествами: им ведь было предоставлено всего сто конных воинов. Свебы, разозленные этим его шагом, привлекли на свою сторону язигов и стали вместе с ними готовиться к переправе через Истр.

5(3) Масий, царь семнонов, и Ганна, дева, которая стала в Германии жрицей после Веледы, прибыли к Домициану и, получив от него почести, вернулись домой.

13(1) В качестве же цензора он действовал достойным образом. Так, он изгнал из сената Цецилия Руфина за то, что тот выступал в пантомиме, и возвратил хозяину Клавдия Паката, несмотря на то, что тот был центурионом, когда было доказано, что он является беглым рабом.(2) Однако о его делах в качестве императора, о которых пойдет речь, нельзя сказать ничего подобного. Я имею в виду умерщвление и Арулена Рустика за то, что он занимался философией и называл Тразею святым, и Геренния Сенециона за то, что тот за свою долгую жизнь не занимал после квестуры никакой должности и написал жизнеописание Гельвидия Приска.(3) Также и многие другие погибли из-за того же самого обвинения в занятиях философией, и все прочие философы, что оставались в Риме, снова были изгнаны. Впрочем, некий Ювентий Цельс, игравший вместе с некоторыми другими первую роль в заговоре против Домициана и обвиненный в этом, спасся удивительным образом.(4) Накануне вынесения приговора он заявил, что ему нужно кое-что по секрету сказать императору, на встрече с ним, склонившись ниц, несколько раз назвал его господином и богом (так к нему уже обращались и другие) и сказал: «Я не совершал ничего подобного, но, если мне предоставят отсрочку, я не только выведаю для тебя всё, но выступлю с обвинением и выведу на чистую воду очень многих заговорщиков». На таком условии он был отпущен, однако никого не выдал, но, выдвигая то один, то другой предлог, дожил до смерти Домициана.

 

14(1) В это время дорога, идущая от Синуессы до Путеол, была вымощена камнем. В том же году в числе многих прочих Домициан умертвил и консула Флавия Клемента, хотя он приходился ему двоюродным братом и был женат на его родственнице Флавии Домицилле.(2) Против них обоих было выдвинуто обвинение в безбожии, по которому были осуждены и многие другие, склонившиеся к иудейским обычаям. Некоторые из них были казнены, некоторые же были лишены имущества. Домицилла же была просто сослана на Пандатерию.(3) А вот Глабрион, занимавший вместе с Траяном должность консула, был предан смерти, обвиненный в тех же преступлениях, что и другие, а также в том, что участвовал как гладиатор в звериной травле. Именно это выступление на арене и стало самой главной причиной и гнева, и зависти императора. Дело в том, что он пригласил Глабриона во время исполнения им консульских обязанностей в свое Альбанское поместье на игры, называемые Юношескими, и заставил убить огромного льва; и Глабрион не только никак себя не посрамил, но и с исключительной меткостью поразил льва.

 

(4) Питая вследствие своей жестокости подозрение чуть ли не ко всему роду человеческому, Домициан больше уже не полагался в обеспечении своей безопасности ни на вольноотпущенников, ни даже на префектов, которых он отправлял под суд прямо во время исполнения ими должности. Так, Эпафродита, отпущенника Нерона, он сначала сослал, а потом и казнил, обвинив его в том, что тот не сумел защитить Нерона, —таким отмщением за Нерона он хотел наперед устрашить собственных вольноотпущенников, дабы они не дерзнули ни на что подобное.(5) Это, впрочем, никак ему не помогло, ибо в следующем году [96 г.], в консульство Гая Валента (который, вступив в эту должность на девяностом году жизни, скончался) и Гая Антистия, он стал целью заговора и погиб.

 

15(1) Совершили же покушение на него и вместе готовили это деяние Парфений, его спальник, хотя он пользовался у императора такой честью, что имел право носить меч, и Сигер, который тоже состоял в спальниках, а также Энтелл, ведавший делами переписки, и вольноотпущенник Стефан. (2) По рассказам, о заговоре были осведомлены и Домиция, жена императора, и префект Норбан, и его товарищ по должности Петроний Секунд. Домиция ведь всегда была предметом его ненависти и поэтому страшилась за свою жизнь, да и остальные больше не питали к нему привязанности: кто-то потому, что против них уже были выдвинуты обвинения, кто-то потому, что ожидал их.

 

(3) Я же, со своей стороны, слышал и такой рассказ. Домициан, подозревая всех упомянутых людей, захотел их убить и записал их имена на складные таблички для письма, которые положил под подушку на ложе, где обычно отдыхал; а пока император спал после полудня, их вытащил оттуда один из тех мальчишек-рабов, которых голенькими держат в покоях ради их болтовни, и играл ими, не зная, что на них написано.(4) На них случайно наткнулась Домиция, которая, прочитав написанное, сообщила об этом тем, кто был там упомянут, и поэтому они ускорили уже готовившийся ими заговор. Однако они привели его в исполнение не раньше, чем определили, кто возьмет в свои руки императорскую власть.(5) Они обсуждали этот вопрос с разными людьми, но, так как никто из них не соглашался принять ее (ибо все их страшились, полагая, что они испытывают их верность), они обратились к Нерве, поскольку он был человеком благороднейшего происхождения и выдающейся добродетели, а кроме того, его жизнь была под угрозой, так как он был опорочен астрологами, которые предсказали, что он станет верховным властителем. Именно в силу этого обстоятельства они без особого труда убедили его принять императорскую власть.(6) Домициан ведь вообще весьма интересовался днями и часами рождения видных мужей и на этом основании заранее уничтожал многих из тех, кто вовсе не питал надежд достичь какой бы то ни было власти; он убил бы и Нерву, если бы один из астрологов, хорошо относившийся к последнему, не сказал императору, что этот человек буквально на днях умрет. Поверив, что так оно на самом деле и будет, Домициан не захотел убивать еще и Нерву, которому и так предстояло совсем скоро умереть.

16(1) Поскольку ни одно столь значимое событие не случается без предуказаний свыше, то и здесь не обошлось без неблагоприятных для Домициана знамений. Так, ему самому приснилось, что к нему явился Рустик с мечом и что Минерва, чья статуя стояла в его спальне, отбросила свое оружие и на колеснице, влекомой черными конями, устремилась в пропасть. Но из всего наиболее достойно удивления то,(2) что Ларгин Прокул, после того как он во всеуслышание объявил в Германии, что император умрет в тот день, когда он действительно погиб, был наместником отослан в Рим и, приведенный к Домициану, снова заявил, что так оно и будет. Он был приговорен к смерти, но его казнь была отложена, чтобы он лишился жизни после того, как император избежит опасности; тем временем Домициан был убит, Прокул спасся и получил от Нервы сто тысяч денариев.(3) Также и другой какой-то человек как-то раз предсказал Домициану, когда и каким образом тот погибнет, и, спрошенный затем, каким видом смерти он сам хотел бы воспользоваться, ответил, что пусть его растерзают собаки. Тогда решено было сжечь его живьем, и его возвели на костер, но в этот самый момент хлынул сильный ливень и потушил пламя, а позже собаки нашли его лежащим на кострище со связанными сзади руками и разорвали его на куски.

 

17(1) Известна мне и еще одна необыкновеннейшая история, которую я расскажу после описания смерти Домициана. Когда он с величайшей поспешностью покинул зал судебных заседаний и собирался по своей привычке отдохнуть после полудня, Парфений сначала отломал у меча, который всегда лежал у него под подушкой, клинок, чтобы он не мог им воспользоваться, а потом послал за Стефаном, который был сильнее остальных;(2) он-то и нанес Домициану удар, хотя и не смертельный, но такой, от которого, однако, тот упал и распростерся на полу. Тогда-то Парфений, опасаясь, как бы тот не ускользнул, навалился на него или, по мнению некоторых, послал за отпущенником Максимом. Так был убит Домициан, но при этом погиб и Стефан, когда на него набросились те, кто не был посвящен в заговор.

 

18(1) История же, которая, как я сказал, поразила меня больше всего прочего, такова. Некий Аполлоний Тианский в тот самый день и час, когда убивали Домициана (это было позже с достоверностью установлено по тому, что происходило и там и там), взобравшись на какую-то высокую скалу в Эфесе (или где-то в другом месте) и созвав толпу, говорил так: «Отлично, Стефан! Молодец, Стефан! Рази кровопийцу!»(2) Так это было, пусть даже кто-то тысячу раз подвергнет это сомнению. Прожил же Домициан сорок четыре года, десять месяцев и двадцать шесть дней, а правил пятнадцать лет и пять дней. Тело его тайно забрала и похоронила кормилица Филлида.

ЭПИТОМА КНИГИ LXVIII

1(1) После Домициана римляне провозгласили императором Нерву Кокцея. Из ненависти к Домициану его изображения, в большом количестве изготовленные как из серебра, так и из золота, были пущены в переплавку, благодаря чему получили большие суммы денег. Также и арки, огромное множество которых возведено было в честь одного человека, были разрушены.(2) Нерва освободил всех, кто обвинялся в оскорблении величества, и возвратил изгнанников; более того, он предал смерти всех рабов и вольноотпущенников, которые строили козни против своих господ, и лицам рабского состояния воспретил подавать какие бы то ни было жалобы на своих хозяев, а всем прочим — выдвигать обвинения как в оскорблении величества, так и в приверженности иудейским обычаям. Многие доносчики были осуждены на смерть, в их числе был и философ Сера.(3) Когда в результате того, что теперь все обвиняли всех, возникла немалая сумятица, говорят, консул Фронтон заметил, что плохо иметь такого императора, при котором никому не позволено ничего делать, но еще хуже — такого, при котором каждому можно делать всё, и Нерва, услышав эти слова, потребовал впредь исключить такое положение дел. Нерва же вследствие старости и по нездоровью (после еды он постоянно страдал приступами рвоты) был очень немощен.

2(1) Он запретил воздвигать золотые и серебряные статуи в свою честь. Тем, кто был неправомерно лишен собственности при Домициане, он вернул всё, что еще удалось отыскать в императорской казне. В распоряжение беднейших римских граждан он предоставил земельные участки стоимостью в пятнадцать миллионов денариев, поручив нескольким сенаторам их покупку и распределение.(2) Столкнувшись с нехваткой денежных средств, он продал много плащей и другой одежды, серебряных и золотых сосудов и прочей утвари как из собственного имущества, так и из императорского дворца, а также многие имения и дома — едва ли не всё, за исключением необходимого. О ценах на всё это он, однако, ничуть не заботился и тем самым многих облагодетельствовал.(3) Нерва упразднил многие жертвоприношения, скачки и некоторые другие зрелища, пытаясь уменьшить расходы как только возможно. В сенате он поклялся не казнить никого из сенаторов и сдержал клятву, хотя против него и устраивались заговоры. Более того, он ничего не предпринимал без совета с первыми людьми в государстве.

 

(4) В числе прочих принятых им законов были и такие, которые запрещали кастрацию и женитьбу на племяннице. Став консулом, он не побоялся принять в качестве товарища по должности Вергиния Руфа, несмотря на то, что того не раз приветствовали как императора. Когда он умер, на его надгробном памятнике была высечена надпись, гласившая, что, победив Виндекса, он не взял власть себе, но отдал ее родине.

3 (1) Нерва правил столь достойно, что однажды заметил: «Я ничего не сделал такого, что мешало бы мне сложить власть и жить в безопасности частным лицом».(2) Когда Кальпурний Красс, потомок знаменитых Крассов, составил вместе с другими людьми заговор против него, он во время какого-то представления усадил их рядом с собой (они еще не знали, что об их заговоре уже поступил донос) и дал им мечи, как это обычно делалось, якобы для того, чтобы проверить их остроту, но в действительности, чтобы показать, что его нисколько не тревожит опасность умереть прямо здесь и сейчас.

 

(3) Касперий Элиан, став при нем, так же как и при Домициане, начальником преторианцев, побудил солдат к мятежу против него, убедив их потребовать смертной казни нескольких лиц. Нерва воспротивился им столь решительно, что даже обнажил свою ключицу и подставил горло. Однако он ничего не смог поделать, и те, кого требовал Элиан, были преданы смерти.(4) Поэтому Нерва, решив, что причиной такого пренебрежения к нему является его старость, взошел на Капитолий и торжественно провозгласил: «На доброе счастье сената, народа римского и меня самого усыновляю я Марка Ульпия Нерву Траяна».

 

После этого в сенате он объявил его Цезарем и отправил ему послание, написанное собственноручно (Траян управлял тогда Германией): «Слезы мои отомсти аргивянам стрелами твоими».

 

4(1) Так Траян стал Цезарем и затем императором, хотя еще были живы некоторые родственники Нервы. Но сей муж [Нерва] не ценил родственные узы выше спасения государства, и то, что Траян был испанцем, а не италиком и не италийцем, нимало не остановило его,(2) даже при том, что никогда прежде ни один чужеземец не имел над римлянами верховной власти, он считал, что надлежит смотреть на доблесть человека, а не на место его рождения. Вскоре после этого он скончался, после того как правил в течение одного года, четырех месяцев и девяти дней и прожил до этого времени шестьдесят пять лет, десять месяцев и десять дней.

 

5(1) Траяну перед тем, как он стал править в качестве императора, приснился сон следующего содержания. Ему привиделось, что старец, одетый в окаймленную пурпуром тогу и плащ, с венцом на голове, — в таком образе обычно изображают сенат — поставил своим перстнем ему на шею печать сначала с левой стороны, а затем с правой.(2) Когда же он стал императором, он послал в сенат собственноручно написанное письмо, в котором провозгласил среди прочего, что не казнит и не лишит гражданства ни одного благородного человека, и он подтвердил это клятвами не только в то время, но и позже.

 

(4) Пригласив к себе Элиана и преторианцев, бунтовавших против Нервы, будто бы намереваясь использовать их для какой-то цели, он избавился от них. Когда же он прибыл в Рим, он немало сделал для наведения порядка в государственных делах и для благополучия добропорядочных людей, которым оказал немало благодеяний, и, в частности, уделив особое внимание общественным нуждам, выделил значительные средства городам Италии на воспитание детей.

 

(5) Когда его жена Плотина в первый раз входила во дворец, то, обернувшись назад к людям, толпившимся на ступенях, сказала: «Какой я сюда вхожу, такой же я желаю и выйти». И на протяжении всего правления она вела себя так, что не вызывала ни малейшего упрека.

 

15(2) Послам, прибывающим от различных царей, Траян предоставлял на зрелищах места, предназначенные для сенаторов.

 

6(1) Проведя некоторое время в Риме, он предпринял военный поход против даков, так как, учитывая содеянное ими в прошлом, был удручен тем количеством денег, которые они получали ежегодно, и, кроме того, видел, как возрастают их могущество и высокомерие.(2) Децебал, узнав о его наступлении, испугался, так как хорошо понимал, что прежде он победил не римлян, а Домициана, тогда как теперь ему предстоит воевать и против римлян, и против императора Траяна.

 

Ведь Траян более всего отличался своей справедливостью, храбростью и неприхотливостью.(3) Крепкий телом (ведь когда он пришел к власти, ему шел лишь сорок второй год), он наравне с другими без труда переносил любые тяготы; зрелый разумом, он был равно далек как от безрассудных порывов юности, так и от старческой вялости.(4) Он никому не завидовал и никого не казнил, но удостаивал чести и возвышал всех достойных людей без исключения и поэтому никого из них не опасался, ни к кому не испытывал ненависти. Меньше всего он верил ложным наветам, и менее всего был рабом своего гнева, и от чужого добра и от неправедных убийств воздерживался равным образом.7(1) Он нес большие расходы на военные предприятия, немало тратил и на мирные дела; и проводя обширнейшие и неотложнейшие работы по ремонту дорог, гаваней и общественных зданий, он при этом не пролил ради них ни капли чьей бы то ни было крови.(2) Он был так великодушен и благороден, что, расширив и украсив цирк, который местами обвалился, он в надписи просто указал, что привел его в состояние, соответствующее римскому народу.(3) Большую радость видел он в том, чтобы его любили за такие деяния, а не окружали почестями. С народом он был приветлив, к сенату относился почтительно, любезный всем, он никому не внушал страха, кроме врагов. Вместе с другими он принимал участие в охоте и пирах, разделяя их дела, замыслы и веселье. В свою повозку он часто сажал еще троих человек; охотно посещал дома граждан, иногда даже без охраны, и находил в этом удовольствие.

(4) Утонченным образованием в словесных искусствах он не отличался, но основы его знал и умел использовать на деле. И нет такого качества, которым бы он не владел в самой высокой степени. Мне, разумеется, известно, что он увлекался мальчиками и любил выпить, но, если бы по этой причине он совершил что-то дурное или позорное, ему было бы не миновать обвинений, однако в действительности он пил столько вина, сколько хотел, и оставался трезвым, и никому из мальчиков никакого вреда не причинял.(5) Войну он любил, но считал достаточным, если успех был достигнут, враг повержен, а слава отечества преумножена. И ни разу в его правление не случалось того, что обычно бывает в таких обстоятельствах, — ни заносчивости, ни высокомерия со стороны воинов: настолько твердо держал он их в руках.

 

8(1) Вот почему Децебал имел все основания его бояться. Когда Траян, совершая военный поход против даков, подошел к Тапам, где варвары расположились лагерем, ему принесли большой гриб, на котором латинскими буквами было написано, что буры и другие союзники советуют Траяну вернуться назад и заключить мир.(2) Тем не менее Траян вступил с варварами в сражение, в котором со стороны римлян было множество раненых, а среди врагов множество убитых; и когда иссяк запас перевязочных средств, он, говорят, не пожалел и собственных одежд, но распорядился разорвать их на бинты. В честь солдат, погибших на поле боя, он приказал соорудить алтарь и ежегодно совершать поминальные жертвоприношения.

 

9(1) Децебал еще до этого своего поражения отправил послов, причем не из числа тех, кто носит длинные волосы, как прежде, но наиболее знатных из пилофоров.(2) Они, отбросив в сторону оружие и распростершись ниц на земле, умоляли Траяна, если возможно, позволить Децебалу лично предстать перед ним для переговоров, заверяя, что он выполнит всё, что будет приказано; если же нет, то послать кого-либо для встречи с ним. Были посланы Сура и префект Клавдий Ливиан.(3) Но ничего из этого не вышло, так как Децебал не решился с ними встретиться, но и в этом случае отправил послов. Траян захватил несколько укрепленных высот и на них нашел оружие, захваченные у римлян военные машины и знак легиона, в свое время отбитый у Фуска.(4) Децебал по этой причине, а также потому, что Максим взял в плен его сестру

8(3) После того как он решил подняться на эти самые возвышенности и, подвергаясь риску, захватил одни высоты за другими и приблизился к столице даков, в то время как Луций, предприняв наступление в другом месте, истребил большое число врагов и еще больше захватил в плен, тогда Децебал отправил в качестве послов наиболее знатных из пилофоров и через них обратился с мольбой к императору; он был готов согласиться без всяких условий на любое требование, но не потому, что он намеревался их выполнять, а для того, чтобы получить передышку в сложившихся обстоятельствах.

 

(5) Так, он обязывался выдать оружие, военные машины и ремесленников, их изготавливавших, возвратить перебежчиков, разрушить укрепления и покинуть захваченную территорию, а, кроме того, считать своими друзьями и врагами тех же, кого считают таковыми римляне,(6) и не укрывать никого из дезертиров и не принимать на службу ни одного солдата из пределов Римской державы (он ведь большую и лучшую часть своего войска набрал оттуда, убеждая людей переходить к нему). Вынужденный на всё это согласиться, он пришел к Траяну и, припав к земле и смиренно приветствовав его, сложил оружие.(7) По поводу условий мира он также отправил послов в сенат, чтобы и от него получить одобрение мирного договора. После заключения этого договора император, оставив лагерь в Сармизегетузе и разместив здесь и в других местах гарнизоны, возвратился в Италию.

 

10(1) Послы от Децебала были введены в сенат и, отложив в сторону оружие, со связанными, как у пленников, руками обратились с мольбами о милости; так они добились мира и получили назад оружие.(2) Траян отпраздновал триумф и получил прозвание «Дакийский»; в театре он устроил бои гладиаторов (это ведь доставляло ему удовольствие); возвратил он в театр и исполнителей пантомимы (так как страстно любил одного из них, Пилада). Он, однако, отнюдь не малое внимание уделял гражданскому управлению и правосудию, как можно было бы ожидать от человека военного, но, напротив, рассматривал судебные дела то на форуме Августа, то в так называемом портике Ливии, а иногда и в других местах, восседая на трибунале.

 

(3) Когда до него дошли сведения, что Децебал, действуя во многих отношениях вопреки договору, и оружие запасает, и перебежчиков принимает, и укрепления восстанавливает, и посольства к соседям отправляет, и вред чинит тем, кто прежде не был с ним заодно, и даже отобрал у язигов часть их земель (которые Траян впоследствии, когда они об этом просили, им не вернул),(4) тогда сенат вновь объявил его врагом, и Траян, не доверяя командование другим военачальникам, предпринял против него новую войну, лично возглавив войска.

 

11(1) Из-за того, что многие даки переходили на сторону Траяна, а также и по некоторым другим причинам Децебал вновь стал просить мира. Однако, поскольку его не удалось убедить сложить оружие и сдаться, он стал открыто собирать войска и призывать себе на помощь соседние народы,(2) заявляя, что если они оставят его, то сами окажутся в опасности, и что если они вступят в войну на его стороне еще до того, как на них обрушится какая-нибудь беда, то скорее и легче сохранят свою свободу, чем если они допустят гибель его народа, после чего они и сами, лишенные союзников, окажутся порабощенными.

(3) Терпя неудачи в открытом противоборстве, Децебал, однако, с помощью обмана и хитрости чуть было не погубил Траяна. Он послал в Мёзию нескольких перебежчиков, чтобы они попытались убить императора, так как тот, легко доступный в обычное время, и теперь, в условиях войны, допускал к себе для разговора любого желающего. Однако им не удалось это сделать, поскольку один из них, вызвав подозрение, был схвачен и под пыткой раскрыл весь заговор.

12(1) Тогда Децебал пригласил некоего Лонгина, командовавшего римским войском и представлявшего для царя опасность в случае дальнейшего ведения войны, и уговорил его прийти на встречу с ним, пообещав выполнить всё, что будет предписано, а затем схватил его и при всех допросил о планах Траяна. Когда же тот отказался их раскрыть, держал его при себе под стражей, но без оков.(2) Отправив посла к Траяну, Децебал потребовал, чтобы в обмен на возвращение Лонгина ему была передана земля вплоть до Истра и возмещены деньги, затраченные на войну. Траян отвечал уклончиво, так, чтобы Децебалу оставалось неясным, придает ли он случившемуся с Лонгином слишком большое или ничтожно малое значение;(3) такой ответ был дан для того, чтобы, с одной стороны, не навлечь на него гибель, а с другой — не добиться его спасения ценой чрезмерных уступок. Пока Децебал ничего не предпринимал, всё еще обдумывая, как ему поступить, Лонгин тем временем, раздобыв через вольноотпущенника яд, пообещал Децебалу помирить его с Траяном, с тем чтобы царь ничего не заподозрил о его истинном намерении и не усилил его охрану. Чтобы обеспечить безопасность своему вольноотпущеннику, он передал ему написанное им письмо с соответствующей просьбой и поручил доставить его Траяну.(4) Когда тот отправился в путь, Лонгин ночью принял яд и умер. После этого Децебал потребовал у Траяна выдать вольноотпущенника, пообещав ему вернуть тело Лонгина вместе с десятью пленниками, и немедленно отправил к Траяну центуриона, который был пленен вместе с Лонгином.(5) Именно от этого центуриона и стала известна вся история Лонгина. Однако Траян ни центуриона не отослал назад, ни вольноотпущенника не вернул, полагая, что сохранение его жизни более важно для достоинства империи, нежели погребение Лонгина.

 

13(1) Траян построил каменный мост через Истр, и я не в силах должным образом выразить свое восхищение этим его деянием. Ведь у Траяна есть и другие превосходнейшие свершения, но это превосходит их. Мост имеет двадцать опор, сложенных из четырехгранных каменных блоков; в высоту над основанием они имеют сто пятьдесят футов и в ширину шестьдесят (2), отстоят друг от друга на сто семьдесят футов и соединены арками. Как можно не удивляться издержкам, понесенным на них, и тому искусству, с каким каждая из них была установлена на такой глубокой реке, имеющей столько водоворотов и столь илистое дно? Ведь отвести поток куда-либо было невозможно.(3) Я уже называл ширину реки, но она не везде одинакова (ведь в одних местах она разливается вдвое против этого, а в других и втрое), но самое узкое и наиболее подходящее в этой области место для строительства моста имеет именно указанную ширину.(4) В силу того, что в этом месте река с большого открытого простора попадает в узкий проход, сужается в своем течении, а затем снова разливается еще более широким потоком, то именно здесь она становится особенно бурливой и глубокой, что значительнейшим образом увеличивает трудность сооружения моста.(5) Это только подчеркивает величие замысла Траяна, хотя мост и не приносит нам никакой пользы, ведь опоры его стоят просто так, не обеспечивая возможности для прохода, как будто бы они были возведены лишь для того, чтобы доказать, что не существует ничего, чего не дано совершить человеческой природе. (6) Траян построил мост, потому что опасался, что, когда река Истр замерзнет, римляне, находящиеся на той стороне, могут подвергнуться нападению, и хотел таким образом с помощью моста облегчить к ним доступ. Адриан же, напротив, боялся, как бы он не оказался легким средством переправы в Мёзию для варваров, если они перебьют охрану моста, и разрушил его пролеты.

 

14(1) Перейдя Истр по этому мосту, Траян вел войну скорее с осторожностью, чем поспешно, и в конечном итоге, хотя и не без труда, покорил даков. Во время этой войны и сам император явил немало образцов и полководческого искусства, и личной храбрости, и его воины вместе с ним стойко перенесли многие опасности и проявили доблесть.(2) На этой войне некий тяжелораненый всадник был вынесен с поля битвы в надежде, что его можно вылечить, но когда он узнал, что его рана неизлечима, он выбежал из палатки (ибо несчастье еще не сразило его окончательно), снова заняв свое место в строю, и погиб, проявив великое мужество.(3) Децебал же, после того как и его столица, и вся страна были захвачены, а ему самому грозила опасность попасть в плен, покончил с собой, и его голова была доставлена в Рим. Так Дакия стала подвластной римлянам, и Траян основал там города.(4) Были найдены и сокровища Децебала, хотя они были спрятаны под рекой Саргецией, которая протекала рядом с его дворцом. Дело в том, что с помощью пленных он отвел русло реки в сторону и выкопал в ее дне яму, куда сложил большое количество серебра, золота и других драгоценностей, которые могли выдержать определенную влажность, и потом завалил всё это камнями, засыпал сверху землей и после этого вернул реку в свое русло.(5) С помощью всё тех же пленных он сложил плащи и другие вещи подобного рода в пещерах. Сделав это, он расправился с ними, чтобы они не могли ничего рассказать. Однако некий Бицилис, его товарищ, знавший о сделанном, был схвачен и всё выдал.

 

В это самое время Пальма, наместник Сирии, подчинил ту часть Аравии, что возле Петры, и сделал ее римским владением.

15(1) Когда Траян прибыл в Рим, к нему явились многочисленные посольства от различных варварских народов, в том числе и от индийцев. Он устроил игры продолжительностью всего двадцать три дня, во время которых было убито одиннадцать тысяч диких и домашних животных, а в боях участвовали десять тысяч гладиаторов.

 

(З) В это же самое время он вымостил камнем дорогу через Помптинские болота и другие дороги обустроил великолепными строениями и мостами. Кроме этого, он пустил в переплавку все стершиеся монеты.

5(3) Поклявшись не осквернять себя убийством, он на деле сдержал клятву, хотя против него и устраивались заговоры. Ведь по своей природе он не был ни двуличным, ни коварным, ни жестоким, но любил, привечал и почитал достойных людей, на прочих же не обращал внимания; с возрастом же он стал более мягок.

 

15(З) Когда умер Лициний Сура, Траян устроил ему похороны за государственный счет и воздвиг статую в его честь. Этот человек приобрел такие богатства и славу, что построил для римлян гимнасий.(4) Взаимная дружба и доверие между Сурой и Траяном были столь сильны, что, какую бы клевету ни возводили на Суру — а так всегда происходит со всеми, кто становится влиятельным при императорах, — Траян никогда не испытывал к нему ни подозрений, ни неприязни. Но, напротив, когда завистники стали особенно досаждать ему,(5) император незваным пришел к нему домой на обед и, отослав всю свою стражу, сначала попросил врача Суры намазать ему глаза, а затем его цирюльника побрить его (ведь и сами императоры, и все прочие люди следовали этому древнему обыкновению; первым обычай носить бороду ввел Адриан).(6) Сделав это, он совершил омовение и отобедал, а на следующий день, позвав друзей из тех, кто обыкновенно дурно отзывался о Суре, сказал им: «Если бы Сура хотел убить меня, он сделал бы это вчера».

 

16(1) Он поступил прекрасно, рискнув ради оклеветанного человека, но еще прекраснее была его уверенность в том, что он никогда не пострадает от него.(1) Таким образом, его вера в свою правоту больше укрепилась благодаря его собственному представлению о делах Суры, нежели благодаря мнению других.(1) Когда Траян впервые вручал вновь назначенному начальнику преторианцев меч, который тот должен был носить у пояса, он обнажил клинок и, передавая ему, сказал: «Возьми этот меч, чтобы использовать его ради меня, если я буду править хорошо, или же против меня, если я буду править плохо».

 

(2) Кроме того, он воздвиг почетные статуи Сосию, Пальме и Цельсу — настолько он ценил их выше других людей. Тех же, кто злоумышлял против него, в том числе и Красса, он предавал суду сената.

 

(3) Он также учредил библиотеки. А на форуме соорудил огромную колонну, чтобы она служила одновременно и памятником ему самому, и напоминанием об осуществленных при строительстве форума работах. Дело в том, что на этом месте находился холм, который он срыл на глубину, соответствующую высоте колонны, и на этом уровне отстроил форум.

 

17(1) После этого он выступил в поход против армян и парфян под тем предлогом, что армянский царь получил диадему не из его рук, а от парфянского царя, но в действительности же причина заключалась в его стремлении к славе.

 

(2) Когда Траян, отправившись на войну против парфян, дошел до Афин, там его встретило посольство Осроя, которое просило заключить мир и поднесло дары. Ведь царь, узнав о выступлении императора, испугался, потому что свои угрозы тот подтверждал делами, и, умерив гордыню, отправил посланников с просьбой не начинать войну и вместе с тем просил, чтобы Армения была отдана Партамасирису, сыну Пакора, а ему была послана диадема,(3) так как он, по его словам, сместил Экседара, поскольку тот не был дружественно расположен ни к римлянам, ни к парфянам. Однако Траян ни даров не принял, ни ответа никакого не дал, ни устно, ни в послании, сказав лишь, что о дружбе судят по делам, а не по словам, и поэтому он, когда прибудет в Сирию, сделает всё, что подобает. И, имея такой образ мыслей, он проследовал через Азию, Ликию и прилегающие провинции в Селевкию.18(1) Когда же Траян прибыл в Антиохию, Абгар, правитель Осроены, отправил ему дары и заверения в дружбе, но сам не явился, потому что, одинаково опасаясь и императора, и парфян, он не принимал ни той ни другой стороны и поэтому не пожелал с ним встречаться.

 

32(4) Лусий Квиет был мавром и как предводитель мавританских племен командовал отрядом конницы, но в то время, осужденный за негодное поведение, он был уволен со службы и подвергнут бесчестию. Однако позже, когда началась война с даками и Траяну понадобилась военная помощь мавров,(5) он по собственному почину явился к нему и отличился великими подвигами. Удостоенный за это почестей, он совершил множество еще более выдающихся деяний во время второй войны и в конечном итоге благодаря своей доблести и удаче на этой войне достиг столь высокого положения, что был удостоен преторского ранга, стал консулом и управлял Палестиной. Это-то и стало главнейшей причиной зависти и ненависти к нему и привело его к гибели.

 

18(2) Когда Траян вторгся во вражеские пределы, правившие там сатрапы и князья вышли ему навстречу с дарами, в числе которых был и конь, обученный совершать почтительный поклон: он опускался на передние ноги и клал свою голову к ногам того, кто стоял поблизости.

19(1) Партамасирис повел себя довольно-таки дерзко. В первом своем письме Траяну он назвал себя царем, но, когда не получил ответа, отправил новое послание, в котором опустил этот титул и просил, чтобы к нему был послан наместник Каппадокии Марк Юний якобы для передачи через него некой просьбы.(2) Траян направил к нему сына Юния, а сам продвинулся до Арсамосаты и овладел ею без боя, а затем прибыл в Сатаны и наградил дарами Анхиала, царя гениохов и махелонов. В Элегейе, что в Армении, он принял Партамасириса,(3) восседая на трибунале в лагере. Тот приветствовал его, снял со своей головы диадему, возложил ее к его ногам и молча стоял, ожидая, что она будет ему возвращена. При виде этого воины подняли громкий крик и провозгласили Траяна императором, словно по случаю одержанной победы (4) (они называли это бескровной победой без венца, поскольку видели, что царь, потомок Арсака, сын Пакора, племянник Осроя, стоит перед Траяном без диадемы, словно пленник); и крик этот ошеломил Партамасириса, который решил, что прозвучал он в укор его дерзости и сулит ему погибель.(5) И он повернулся, как будто собираясь обратиться в бегство, но, увидев, что окружен со всех сторон, стал умолять, чтобы ему дали возможность высказаться без присутствия толпы. Но и после того как его препроводили в шатер, ни одно из его желаний не было удовлетворено.20(1) Тогда он в гневе выбежал из шатра, а затем и из лагеря, но Траян послал за ним и, снова поднявшись на трибунал, приказал ему во всеуслышание изложить все свои желания, с тем чтобы никто по незнанию того, что было сказано между ними наедине, не стал измышлять каких бы то ни было небылиц.(2) Услышав этот приказ, Партамасирис больше не безмолвствовал, но со всей откровенностью заявил среди прочего, что он не был ни разбит в бою, ни захвачен в плен, но по собственной воле явился сюда, полагая, что ему не будет причинено никакого вреда, но что он получит назад свое царство, как в свое время Тиридат получил его от Нерона.(3) На все его утверждения Траян дал подобающие ответы, сказав, в частности, что он никому не уступал Армению, ибо она принадлежит римлянам и должна иметь римского правителя; ему же он дозволяет отправиться, куда угодно. (4) И он отослал Партамасириса прочь вместе с его парфянскими спутниками и дал им в сопровождение конный отряд, чтобы они не вступили с кем-нибудь в сговор и не затеяли мятежа; а всем армянам, прибывшим с царевичем, повелел оставаться на месте, так как они уже являются его подданными.

18(З) После того как он захватил всю страну армян и подчинил многих царей, из которых одних, добровольно покорившихся его власти, он принял в качестве друзей, а других, отказавшихся повиноваться, принудил к покорности без военных действий,23(1) сенат назначил ему множество обычных почестей, а, кроме того, присвоил ему имя «Оптимус», то есть «Наилучший». Он всегда шел пешим вместе со всем войском и на протяжении всего похода поддерживал порядок и боевую готовность воинов, ведя их то одним, то другим строем, и вместе с ними переходил вброд через реки.(2) Иногда он через разведчиков распространял ложные сообщения о противнике, чтобы воины могли упражняться в тактическом искусстве и вместе с тем были готовы к любым опасностям и ничего не боялись. После же того, как он взял Нисибию и Батны, ему было присвоено имя «Парфянский», но он гораздо больше, чем всеми прочими титулами, гордился прозванием «Оптимус», потому что оно указывало скорее на его нрав, нежели на силу его оружия.

 

21(1) Расположив гарнизоны в важных местах, Траян прибыл в Эдессу и там в первый раз встретился с Абгаром. Ибо, хотя тот и раньше неоднократно отправлял императору посольства и дары, но сам так и не сумел по разным причинам лично явиться к нему, так же как и Манн, правитель расположенной по соседству части Аравии, и Спорак, правивший Антемусией.(2) Теперь же, отчасти благодаря уговорам своего сына Арбанда, который был миловидным цветущим юношей и поэтому пользовался расположением Траяна, а отчасти страшась личного присутствия императора, он вышел навстречу, принес свои извинения и получил прощение,(3) имея прекрасного ходатая в лице своего сына. Благодаря этому он сделался другом Траяна и угощал его обедом, а во время пира заставил своего сына исполнить какие-то варварские танцы.

 

22(1) Когда Траян вступил в пределы Месопотамии, Манн послал к нему вестника; также и Манисар, поскольку Осрой вел против него войну, направил к нему посольство для переговоров о мире и готов был оставить захваченные им части Армении и Месопотамии, но Траян ответил, что не поверит ему, пока тот не явится к нему, как обещал, и делами не подтвердит свои намерения;(2) не доверял он, впрочем, и Манну, поскольку тот послал вспомогательные отряды Мебарсапу, царю Адиабены, и они оказались теперь в руках римлян. Поэтому Траян тогда не стал дожидаться их прибытия, но сам направился к ним в Адиабену. Таким образом, и Сингары, и некоторые другие места были заняты Лусием без боя.

 

24(1) В то время, когда император находился в Антиохии, произошло страшное землетрясение; при этом пострадали многие города, но наибольшее бедствие выпало на долю Антиохии. Так как Траян проводил здесь зиму и сюда отовсюду в большом количестве собрались и воины, и частные лица, прибывшие кто по судебным и торговым делам, кто с посольствами и ради развлечения,(2) не было ни одного народа и ни одной общины, которые не понесли бы потерь, так что в Антиохии весь мир, находящийся под властью римлян, стал жертвой этого несчастья. Бушевали мощные грозы и дули чудовищные ветры, но никто не мог даже предположить, что они повлекут за собой столь огромные беды.(3) Вначале неожиданно прогремел жуткий гром, за ним последовало сильное сотрясение, вздыбилась вся земля, строения взлетели вверх, одни из них, поднятые на воздух, сразу обрушились и разбились на куски, другие же рушились, колеблемые в разные стороны, словно во время морской качки, и их обломки далеко разлетались на открытые места.(4) Стоял ужасающий грохот трескающихся и ломающихся бревен, черепицы и камней; и взметнулись столь огромные тучи пыли, что невозможно было ни увидеть ничего и ни сказать, ни услышать ни слова. Пострадало множество людей, даже тех, кто находился вне домов:(5) их трясло и с силой подбрасывало вверх, и они ударялись о землю, словно падая с утеса; одни получали увечья, другие погибали. Даже некоторые деревья выбрасывало вверх вместе с корнями. Число же тех, кто погиб, оказавшись погребенным в домах, невозможно подсчитать, ибо многие были убиты самим обрушением обломков, великое же множество задохнулись под развалинами.

 

(6) Ужасные страдания претерпели те, кто был частично погребен под обрушившимися камнями и бревнами и не мог ни выжить, ни принять мгновенную смерть.

 

25(1) Тем не менее и из них, учитывая их многочисленность, было спасено немало, но далеко не все они выбрались невредимыми. Многие ведь лишись ног или рук, у некоторых были разбиты головы, другие истекли кровью; одним из них был консул Педон, который тут же скончался.(2) Говоря в целом, не было вообще такого вида страдания, которого не претерпели бы тогда эти люди. И поскольку божество продолжало сотрясать землю на протяжении многих дней и ночей, люди оставались без средств к существованию и без помощи, одни из них погибали под тяжестью рухнувших зданий,(3) другие — от голода, даже если им удавалось уцелеть в каком-нибудь небольшом пространстве, образовавшемся среди завалов балок или под сводами арочных колоннад. Когда же наконец бедствие прекратилось, некий человек, отважившийся взобраться на руины, обнаружил еще живую женщину. Она была не одна, но имела при себе младенца и выжила благодаря тому, что и сама питалась, и дитя кормила собственным молоком.(4) Ее вместе с ребенком извлекли из-под завалов и вернули к жизни, а затем обследовали и другие груды развалин, но не смогли найти в них никого, кто был бы еще жив, за исключением одного ребенка, который сосал грудь своей уже умершей матери. Извлекая же мертвые тела, они уже не могли больше радоваться собственному спасению.

 

(5) Такое вот великое бедствие обрушилось тогда на Антиохию. Траян же выбрался через окно комнаты, в которой находился, с помощью одного человека исключительно мощного телосложения, который и вывел его наружу, так что он получил только несколько легких повреждений, и, так как землетрясение продолжалось в течение многих дней, он жил под открытым небом на ипподроме.(6) Даже сама гора Касия сотряслась настолько мощно, что казалось, будто ее вершины закачались и вот-вот оторвутся, чтобы обрушиться на город. Другие горы также осели, и появились многие источники, которых раньше не существовало, а те, что текли прежде, исчезли.

 

26(1) Траян же в начале весны устремился во вражеские пределы. Так как местность около Тигра лишена леса, пригодного для постройки кораблей, свои суда, построенные в лесах близ Нисибии, он доставил к реке на повозках: они были сделаны таким образом, что их можно было разобрать на части и затем снова собрать.

 

(2) Перекинуть мост через реку напротив Гордиейских гор было чрезвычайно сложно, так как варвары, заняв позиции на противоположном берегу, препятствовали этому. Однако у Траяна в большом изобилии имелись и корабли, и воины, и одни суда были очень быстро соединены вместе, другие, с тяжеловооруженными пехотинцами и лучниками на борту, выставлены перед ними на якорях, а третьи перемещались то в одном, то в другом направлении, как будто намереваясь осуществить переправу.(3) Вследствие этих маневров и того ошеломительного впечатления, какое произвело столь огромное количество кораблей, одновременно появившихся из страны, лишенной леса, варвары отступили, и римляне переправились через реку и овладели всей Адиабеной (4) (это область Ассирии, расположенная вокруг Нина (Ниневия); в этой стране также находятся Арбелы и Гавгамелы, у которых Александр разгромил Дария; Адиабена на языке варваров именовалась также «Атирия», поскольку двойная сигма изменилась на тау).

 

22(3) Аденистры представляли собой хорошо укрепленную крепость, куда был направлен центурион Сентий в качестве посланника к Мебарсапу; заключенный этим последним в оковы, он находился в этом месте, но потом, когда сюда подошли римляне, он, сговорившись с некоторыми узниками, заключенными вместе с ним в темницу, освободился с их помощью от оков, убил начальника гарнизона и открыл ворота своим соотечественникам.

 

26(4) После этого они продвинулись вплоть до самого Вавилона, почти не встречая какого бы то ни было противодействия, поскольку Парфянская держава истощена была внутренними распрями и тогда все еще была охвачена мятежами.

(1) Здесь же Траян увидел асфальт, из которого построены стены Вавилона (материал этот при его использовании в сочетании с обожженным кирпичом или небольшими камнями имеет столь большую прочность, что делает их прочнее любой скальной породы или железа).(2) Осмотрел он и расселину, из которой поднимаются смертоносные испарения, убивающие как любое наземное животное, так и любое крылатое создание, стоит только ему немного их вдохнуть. И если бы они поднимались высоко над землей или распространялись далеко вокруг, то эта местность была бы необитаема; однако эти испарения клубятся на одном и том же месте и не двигаются дальше.(3) Поэтому-то те птицы, что летают достаточно высоко, и живые существа, что кормятся поблизости, остаются в живых. Я видел другую подобную расселину в Гиераполе, что в Азии, и проверил ее с помощью птиц; кроме того, я и сам наклонялся над ней и сам видел испарения. Она расположена внутри некой цистерны, и над ней выстроен театр. Эти испарения убивают всё живое, за исключением мужчин, которых лишили половых органов. Постичь причину этого я не в состоянии, но просто рассказываю об увиденном и услышанном так, как я это видел и слышал.

 

28(1) Траян замыслил с помощью канала соединить Евфрат с Тигром, с тем чтобы взять с собой те корабли, на которых он прибыл, и использовать их для устройства моста. Однако, узнав, что эта река расположена намного выше Тигра, он не стал этого делать, опасаясь, что, если поток устремится вниз по наклону, Евфрат сделается несудоходным. (2) Поэтому он с помощью волоков перетащил корабли в самом узком месте между двумя реками (ведь всем своим потоком Евфрат впадает в болото и там каким-то образом сливается с Тигром), затем переправился через Тигр и вступил в Ктесифон. Овладев им, он был провозглашен императором и подтвердил свое право на титул «Парфянский».(3) Сенатом ему были назначены и другие почести, в том числе и право отпраздновать столько триумфов, сколько ему будет угодно.

 

Взяв Ктесифон, он загорелся желанием проплыть до Эритрейского моря. Оно является частью океана и получило такое наименование от некоего человека, который когда-то владычествовал на его берегах.(4) Он без труда подчинил себе Месену, остров на Тигре, где царствовал Атамбел; но из-за бури и сильного течения Тигра, а также из-за приливной волны со стороны океана он оказался в опасном положении.

Атамбел, правитель острова на Тигре, оставался верным Траяну, несмотря на наложенную на него подать; и жители городища, называемого Спасин, которые находились под властью Атамбела, также приняли его дружественно.

 

29(1) Затем он достиг самого океана и, поразившись его видом и увидев корабль, плывущий в Индию, сказал: «Будь я помоложе, я непременно поплыл бы и к индам». Он ведь задумывался и об индах и внимательно изучал их дела, а Александра считал счастливцем. Впрочем, он заявлял, что продвинулся дальше него, и так и написал сенату, хотя и не мог сохранить и те земли, которые подчинил своей власти.(2) За это достижение в числе прочих почестей он получил и право отпраздновать триумф над столькими народами, над сколькими ему будет угодно: дело в том, что из-за большого числа народов, о которых он постоянно писал сенаторам, последние иногда были не в состоянии ни поспеть за их перечнем, ни даже правильно их поименовать.(3) И жители Рима наряду со множеством прочих подношений готовили ему и триумфальную арку на его Форуме и собирались по его возвращении выйти ему навстречу как никогда далеко от Города. Но ему уже не было суждено ни вернуться в Рим, ни совершить что-либо сопоставимое по значимости с его прежними деяниями, ни даже сохранить вновь завоеванное.

 

(4) Ибо в то время, пока он плыл к океану и возвращался оттуда назад, все ранее захваченные страны пришли в волнение и подняли восстания и местные народы либо изгнали, либо уничтожили размещенные среди них гарнизоны.

 

30(1) Траян узнал об этом в Вавилоне (ибо он прибыл туда как ради славы этого города — хотя и не увидел ничего, ее подтверждающего, кроме курганов, камней и развалин, — так и ради Александра, в честь которого он совершил жертвоприношение в той комнате, где тот скончался). Узнав о беспорядках, он послал против восставших Лусия и Максима.(2) Этот последний был разбит в сражении и погиб, а Лусий добился немалых успехов, в том числе отвоевал Нисибию, захватил после осады и разрушил Эдессу. Селевкия также была захвачена и сожжена легатами Эруцием Кларом и Юлием Александром.(3) Траян, опасаясь, что и парфяне поднимут мятеж, решил дать им собственного царя. Поэтому, прибыв в Ктесифон, он собрал на обширной равнине всех римлян и всех парфян, которые были там в это время, поднялся на высокий помост и, превознеся в возвышенной речи свои свершения, поставил царем над парфянами Парфамаспата и возложил на его голову диадему.

 

LXXIV 9(6) Когда Вологез, сын Санатрука, выстроил свои войска против Севера и, прежде чем вступить в битву с римлянами, попросил о перемирии и получил его, Траян отправил к нему послов и в обмен на мир даровал ему часть Армении.

 

31(1) После этого он направился в Аравию и начал военные действия против жителей Атры, которые также подняли восстание. Город этот не отличается ни величиной, ни богатством; окружающая его местность представляет собой в основном пустыню и не имеет ни воды (кроме как в очень небольшом количестве и скверного вкуса), ни леса, ни корма для скота.(2) Но само это месторасположение, делая невозможным ведение осады крупными силами, защищает город, как и тот солнечный бог, которому он посвящен. В самом деле, ни Траяну в то время, ни позже Северу не удалось его взять, хотя они и разрушили часть его стен.(3) Траян послал к его стенам всадников, но они ничего не добились и были отброшены назад к лагерю. Более того, сам император, который скакал вместе с ними, едва не был ранен, хотя он и не взял с собой императорский эскорт, чтобы не быть узнанным. Однако неприятели обратили внимание на его благородную седину и величавый облик и, заподозрив в нем императора, направили на него свои стрелы и убили одного из сопровождавших его всадников.(4) И всякий раз как римляне предпринимали атаки, на них обрушивались бури с молниями и градом, гремел гром, появлялись радуги и зарницы; а когда бы они ни пытались поесть, на их пищу и напитки слетались мухи, причиняя всяческие неудобства.32(1) Поэтому Траян ушел оттуда и немного позднее начал слабеть здоровьем.

 

Тем временем иудеи, живущие в Кирене, выбрав в качестве своего предводителя некоего Андрея, стали убивать и римлян, и греков; при этом они поедали их плоть, делали из их кишок пояса, натирали себя их кровью и, содрав с них кожу, надевали ее на себя как одежду; многих они распиливали надвое, начиная с головы;(2) одних они отдавали на растерзание диким зверям, других заставляли биться в качестве гладиаторов. Всего же погублено было двадцать тысяч двести человек. Множество подобных бесчинств учинили они и в Египте, а также на Кипре под предводительством некоего Артемиона: здесь также погибло сорок тысяч двести человек.

 

(3) Вот почему ни одному иудею не дозволено ступать на этот остров, и, даже если кого-то из них занесет на его берега бурей, его обрекают смерти. Вместе с другими военачальниками иудеев привел к покорности Лусий, посланный Траяном.

 

33(1) Траян готовился снова выступить походом в Месопотамию, но, так как недуг его не отпускал, он решил отплыть в Италию, оставив в Сирии с войском Публия Элия Адриана. Таким образом, оказалось, что римляне, покорив Армению и большую часть Месопотамии, а также парфян, впустую прилагали усилия и превозмогали опасности,(2) ибо даже парфяне отвергли Парфамаспата и вновь вернулись к прежнему образу правления. Сам Траян подозревал, что болезнь его вызвана подмешанным ему ядом, но некоторые утверждают, что она возникла оттого, что кровь, которая ежегодно опускается в нижнюю часть тела, у него на сей раз задержалась наверху.(3) У него ведь случился еще и удар, в результате которого все тело отекло, а часть его была парализована. Итак, прибыв в Селин в Киликии, который мы также называем Траянополем, он неожиданно испустил дух, после того как процарствовал девятнадцать лет, шесть месяцев и пятнадцать дней.

ЭПИТОМА КНИГИ LXIX

1(1) Адриан не был усыновлен Траяном: он был его земляком и воспитывался им, приходился ему родственником и женился на его племяннице; в общем, находился при нем и разделял его труды;(2) а во время Парфянской войны он был назначен управлять Сирией, но каких-то особых знаков расположения со стороны Траяна, как, например, назначения консулом в числе первых, он не снискал. Цезарем же и императором после кончины бездетного Траяна его сделали Аттиан, его земляк и бывший опекун, и Плотина, действовавшая из расположения к нему, которые воспользовались тем, что он находился поблизости и имел под своим началом большие воинские силы.(3) Мой отец Апрониан в бытность свою наместником Киликии доподлинно выведал всю эту историю и среди прочих подробностей рассказывал, в частности, что смерть Траяна скрывали в течение нескольких дней, дабы сначала объявить об усыновлении Адриана.(4) Об этом свидетельствовали также и письма Траяна сенату: они ведь были подписаны не им, но Плотиной, чего раньше она никогда не делала.

 

2(1) Адриан, когда его провозгласили императором, находился в Антиохии, главном городе Сирии, наместником которой он являлся. Накануне этого дня ему приснилось, что с небес, остававшихся совершенно чистыми и ясными, сошел огонь, который проник сначала в его горло с левой стороны, а потом прошел по правой, но при этом не испугал его и не причинил ему никакого вреда.

 

(2) Адриан написал сенату письмо, в котором просил утвердить его власть и не назначать ему, как это обычно делалось, никаких особых почестей ни теперь, ни впредь, если только он сам когда-нибудь об этом не попросит.

 

(3) Прах Траяна поместили в его колонну и на протяжении многих лет справляли так называемые Парфянские игры, но позже они, как и многое другое, были упразднены.

 

(4) В одном из своих писем, в котором высказано было немало разного рода благородных намерений, Адриан также клятвенно обязался не совершать ничего, что противоречило бы благу государства, и не казнить ни одного сенатора и призвал на свою голову погибель, буде он нарушит какое-либо из этих обязательств.

 

(5) Адриана, несмотря на то, что правил он с исключительным милосердием, тем не менее сурово порицали за то, что в начале своего правления и на исходе жизни казнил нескольких лучших мужей, — из-за этого ему едва не было отказано в посмертном обожествлении. В начале его правления умерщвлены были Пальма, Цельс, Нигрин и Лусий: первые двое — за то, что они якобы собирались убить его на охоте, остальные — по каким-то другим обвинениям, но на самом деле причиной их смерти было то, что они пользовались огромным влиянием и выделялись своим богатством и славой. (6) Адриан был настолько уязвлен возникшими в связи с их гибелью толками, что выступил с оправдательной речыо и клятвенно заявил, что не отдавал приказа об их казни. В конце же его правления жертвами оказались Сервиан и его внук Фуск.

(6) В общении Адриан был приятным человеком, обладавшим немалым обаянием.

3(1) По своему рождению Адриан был сыном сенатора, достигшего преторского сана, которого звали Адриан Афр. По природной склонности он питал пристрастие к литературным занятиям на обоих языках и оставил после себя немало сочинений и в прозе, и в стихах.(2) Его отличало неуемное честолюбие, в силу которого он ревностно предавался всевозможным занятиям, в том числе и самым малопочтенным: так, он увлекался ваянием и живописью и говорил, что ни в делах войны и мира, ни в делах, относящихся к обязанностям императора или частного человека, нет ничего, в чем бы он не разбирался.(3) Людям от этого, конечно, не было никакого вреда, однако его безмерная зависть ко всем, кто выделялся в какой-нибудь области, стала для многих причиной немилости, а для многих других — и погибели. Ибо, желая всех превосходить во всем, он питал ненависть к тем, кто в чем-либо достигал превосходства.(4) Именно поэтому он стремился умалить влияние уроженца Галлии Фаворина и Дионисия из Милета различными способами, прежде всего возвышая тех их соперников, которые не отличались какими бы то ни было достоинствами либо были полными ничтожествами.

 

(5) Говорят, что Дионисий как-то сказал Авидию Гелиодору, ведавшему императорской перепиской: «Цезарь может одарить тебя деньгами и почетом, но оратором сделать тебя не может».

 

(6) Фаворин, намереваясь выступить перед императором в суде по делу об освобождении от податей, которого он добивался для своей родины, почувствовал, что проиграет дело и подвергнется унижению, поэтому он просто явился в судебное присутствие и ограничился только таким заявлением: «Мой учитель, явившись мне во сне этой ночью, повелел мне исполнить долг перед родиной, так как я рожден для нее».

 

4(1) Впрочем, Адриан, несмотря на свое неудовольствие, не тронул этих людей, так и не найдя благопристойного предлога, чтобы от них избавиться. А вот архитектора Аполлодора, который построил различные сооружения Траяна в Риме — Форум, Одеон и гимнасий, он сначала отправил в изгнание, а потом предал смерти — (2) формально за какой-то проступок, но на самом деле за то, что, когда Траян советовался с ним по поводу каких-то построек и Адриан не к месту вставил свое замечание, Аполлодор сказал ему: «Ступай отсюда и рисуй свои тыквы: ты ведь ничего в этом не смыслишь» (а как раз в это время Адриан весьма кичился такого рода своими рисунками).(3) Став императором, он проявил злопамятство и не простил ему дерзких слов. Дело еще и в том, что он послал Аполлодору свой проект храма Венеры и Ромы, чтобы показать, что величественная постройка может появиться и без его помощи, и спросил при этом, хорош ли его замысел.(4) В своем ответе архитектор по поводу храма указал, что его надлежит построить на высоком основании и удалить из-под него землю, с тем чтобы он благодаря своей высоте лучше смотрелся на Священной дороге, а также разместить в его подвалах механизмы, которые были бы незаметны и могли бы, пока их никто не видит, перемещаться в театр. Относительно же статуй он заметил, что они сделаны слишком высокими по отношению к высоте храмового святилища.(5) «Ведь если богиням, — сказал он, — захочется встать с места и выйти, у них этого не получится». После того как он с такой прямотой написал Адриану, того одновременно охватили и злость на Аполлодора, и досада на то, что он сам допустил такую непоправимую ошибку, и, не совладав ни с гневом, ни с огорчением, он предал смерти этого мужа.(6) Таков уж он был по своему характеру, что завидовал не только живым, но и мертвым; во всяком случае, он ниспроверг Гомера и ввел вместо него Антимаха, которого многие прежде не знали даже по имени.

 

5(1) Вызывали порицание и такие его черты, как дотошность, чрезмерная утонченность и любознательность. Он, впрочем, старался уравновесить и сгладить эти свои недостатки усердным исполнением своих обязанностей, предусмотрительностью, щедростью и благоразумием; к тому же он не затевал новых войн, а те, что шли, прекратил; денег ни у кого он не отнимал беззаконно, а, напротив, жаловал их многим — и общинам, и частным лицам, и сенаторам, и всадникам.(2) Действительно, он даже не ждал, пока его попросят, но всегда действовал в точном соответствии с нуждами каждого. В войсках он тщательнейшим образом поддерживал дисциплину, и они, сохраняя силу, не проявляли ни распущенности, ни наглости; союзным и податным городам он оказывал самую щедрую помощь.(3) Многие из них он посетил — больше, чем любой другой император, — и позаботился, можно сказать, обо всех, обеспечив одним проведение воды и устройство гаваней, другим — хлеб и осуществление общественных работ, третьим предоставив деньги и различные почести, кому-то большие, кому-то меньшие.

 

6(1) В управлении народом римским он прибегал больше к строгости, нежели к заискиванию. Однажды во время гладиаторских игр, когда толпа стала горячо требовать чего-то, он не только не выполнил этой просьбы, но и приказал глашатаю провозгласить Домицианов призыв «Молчать!».(2) Однако слово даже не было произнесено: глашатай лишь поднял руку и одним только этим жестом успокоил зрителей, как это обычно и делают глашатаи (ибо толпу никогда нельзя заставить замолчать призывом); и после этого, когда собравшиеся замолчали, он сказал: «Этого-то он и хотел». И Адриан нисколько не разгневался на глашатая, но даже наградил его за то, что тот так и не провозгласил неприятного приказания.(3) Он терпимо относился к такого рода вещам и не сердился, если кто-то, даже из числа случайных людей, неожиданно приходил ему на помощь. Так, когда однажды к нему во время прогулки обратилась с каким-то прошением женщина, он сначала сказал ей, что ему некогда, но потом, когда она воскликнула: «Тогда не будь императором!», он обернулся и выслушал ее.

 

7(1) Все важные и наиболее насущные дела он рассматривал с участием сената и вершил правосудие вместе с первыми мужами, иногда во дворце, иногда на Форуме, или в Пантеоне, или в различных других местах, всегда восседая на трибунале, с тем чтобы всё совершалось принародно. Иной раз он присоединялся к консулам, разбирающим судебные тяжбы, и оказывал им почет на цирковых зрелищах.(2) Когда он возвращался домой, то предпочитал пользоваться паланкином, чтобы никого не обременять необходимостью его сопровождать. В неприсутственные и заповедные дни он оставался дома и, если только не случалось какое-нибудь неотложное дело, никого не допускал, даже для приветствия, чтобы избавить людей от лишних хлопот.(3) Как в Риме, так и за его пределами он всегда имел при себе лучших мужей и общался с ними на своих пирах, по этой же причине он часто ехал в повозке, взяв с собой троих из них. При любой возможности он отправлялся на охоту; завтракая, он обходился без вина и ел довольно много: нередко он перекусывал даже во время судебного заседания, а потом обедал в обществе наиболее видных и благородных мужей, и эти его общие трапезы сопровождались всевозможными речами и обсуждениями.(4) Своих друзей он навещал, если им случалось заболеть, принимал участие в их домашних торжествах и с удовольствием останавливался в их поместьях и городских домах. В силу этих дружеских чувств он поставил на Форуме статуи многих своих друзей как после их смерти, так и при жизни. Действительно, никто из его окружения не допускал надменности и не принимал подношений за разглашение каких бы то ни было слов или дел Адриана, как это в обычае делать среди императорских отпущенников и прочих приближенных.

 

8(1) Эти черты его характера я отметил в качестве общего введения. Теперь же расскажу по порядку о требующих упоминания событиях.(1) Когда взбунтовались жители Александрии, усмирить их не удавалось до тех пор, пока они не получили от Адриана письмо, в котором он высказал им свое порицание. Право же, слово императора будет иметь больше силы, чем его оружие.

 

(1) Прибыв в Рим, он простил долги как императорскому казначейству, так и римской общегосударственной казне и установил даты, с какой по какую в течение пятнадцати лет должно было соблюдаться это освобождение от уплаты.(2) В день своего рождения он устроил для народа бесплатные зрелища, на которых было убито множество зверей, так что за один только раз умертвили сто львов и столько же львиц. Была осуществлена и раздача подарков с помощью жетонов в виде шаров, которые он разбрасывал как в амфитеатре, так в цирке отдельно среди мужчин и среди женщин. Он ведь и мыться в банях повелел им отдельно друг от друга.

 

(3) Помимо этих событий, имевших место в том году [118 г.], философ Евфрат принял добровольную смерть, после того как Адриан ввиду его старости и болезни позволил ему выпить сок цикуты.

 

9(1) Адриан объезжал одну провинцию за другой, посещая различные области и города и инспектируя все гарнизоны и крепости; при этом одни из них он переместил в более подходящие места, другие упразднил, а третьи основал заново. Он лично осматривал и вникал буквально во всё, включая не только обычные принадлежности военных лагерей (я имею в виду оружие, машины, рвы и палисады), но также и частные дела и нужды каждого отдельного воина, как тех, кто служил рядовыми, так и их начальников, — их образ жизни, жилые помещения, привычки; и многое он изменил и исправил там, где произошли отступления от обычных порядков и проявилась склонность к излишней роскоши.(3) Он упражнял воинов во всех видах боя, награждая одних и браня других, и учил их всему, что необходимо делать. И для того, чтобы они должным образом исполняли свои обязанности, имея перед глазами его собственный пример, он неизменно следовал строгому образу поведения, любой переход совершая либо пешим, либо верхом, и не было случая, чтобы он сел в колесницу или четырехколесную повозку.

 

(4) Ни в зной, ни в стужу он не надевал головного убора, но и среди германских снегов, и под палящим египетским небом шел с непокрытой головой. Говоря в целом, примером своим и наставлениями всё войско по всей державе он настолько хорошо обучил и дисциплинировал, что и поныне установленные им тогда порядки являются для воинов законом службы.(5) Именно этим в первую очередь и объясняется то, что большую часть своего правления он жил в мире с чужеземными народами, ибо они, видя его боевую готовность и не только не подвергаясь нападению, но еще и получая деньги, не предпринимали никаких враждебных действий.(6) В самом деле, его войска имели настолько прекрасную выучку, что всадник из числа так называемых батавов, переплыл через Истр с оружием. Видя это, варвары испытывали страх перед римлянами и, сосредоточившись на своих собственных делах, обращались к Адриану как к третейскому судье в своих междоусобных спорах.

 

10(1) Объезжая города, он также строил театры и устраивал игры, но во время этих поездок обходился без императорской пышности, ибо за пределами Рима он всегда ее чурался. Однако свою собственную родину он так и не посетил, хотя и оказал ей великие почести и одарил множеством великолепных даров.(2) Он, говорят, очень увлекался охотой. И действительно, во время своих охотничьих забав он сломал ключицу и едва не покалечил и ногу, а городу, основанному им в Мизии, дал название Адрианотеры. Впрочем, из-за такого рода времяпрепровождения он не пренебрегал ни одной обязанностью, относящейся к его власти. О его страсти к охоте свидетельствует его отношение к коню Борисфену, с которым он больше всего любил охотиться: когда тот околел, он устроил ему гробницу, поставил на нее памятную стелу и вырезал надпись.(З) Неудивительно поэтому, что, когда скончалась Плотина, благодаря расположению которой он достиг императорской власти, он оказал ей исключительные почести: в течение девяти дней он носил по ней траур, воздвиг ей храм и сочинил несколько гимнов в ее честь.

 

(З) Когда Плотина скончалась, Адриан воздал ей хвалу, сказав: «Хотя она просила меня о многом, ей ни в чем не было отказа». Этим он хотел сказать только следующее: «Она просила только о том, что не обременяло меня и не давало поводов для возражений».

 

(З) Он был настолько искусным охотником, что однажды сразил огромного кабана одним ударом.

 

11(1) Прибыв в Грецию, он был допущен к высшей степени посвящению в таинства.

 

Затем через Иудею он переправился в Египет, где совершил жертвоприношение в честь Помпея, о котором, как говорят, у него родился такой стих:

Вот странность: владетель стольких храмов лишен гробницы.

 

И он восстановил его разрушенную гробницу.(2) В Египте он также восстановил город, получивший имя в честь Антиноя.

 

Сей Антиной происходил из вифинского города Вифиния, который мы также называем Клавдиополем; он был возлюбленным императора и погиб в Египте, то ли бросившись в Нил, как пишет Адриан, то ли, как достоверно известно, будучи принесенным в жертву.(3) Адриан ведь, как я сказал, совершенно не знал меры в своем любопытстве и, помимо прочего, занимался всевозможными гаданиями и ворожбой. Антиноя же он почтил, отстроив город, названный его именем, на том месте, где тот принял свою смерть: поступил он так либо из любви к нему, либо потому, что юноша по собственной воле обрек себя на гибель (ибо для исполнения замыслов Адриана необходимо было добровольное самопожертвование).

(4) И его статуи, или, скорее, священные изображения, воздвиг он, можно сказать, по всему миру. В конечном итоге он заявил, что видел звезду, которая якобы является Антиноем, и охотно прислушивался к выдумкам своих приближенных, утверждавших, что эта звезда и в самом деле образовалась из души Антиноя и тогда впервые появилась на небосклоне. Из-за этого он сделался предметом шуток, тем более что, когда умерла его сестра Паулина, он вовсе не поспешил оказать ей какие-либо почести.

 

12(1) На месте разрушенного Иерусалима он основал город, который назвал Элия Капитолина, а на месте храма Бога воздвиг храм Юпитеру, и это привело к войне весьма значительной и продолжительной,(2) ибо иудеи считали недопустимым, что в их городе поселятся иноземцы и укоренятся чужие святыни; и, пока Адриан находился неподалеку в Египте и потом снова в Сирии, они не предпринимали никаких действий, кроме того, что оружие, которое им было предписано изготовить, они умышленно делали худшего качества, рассчитывая сами воспользоваться им, если римляне его отвергнут; но, когда он оказался далеко, они открыто восстали.(3) Они не отваживались вступать с римлянами в открытое сражение, но занимали выгодные пункты на местности и снабжали их подземными ходами и стенами, с тем чтобы в том случае, если противник станет их одолевать, иметь убежища и скрытно сноситься друг с другом под землей, и на определенном расстоянии проделывали в этих подземных ходах лазы наружу, чтобы дать доступ воздуху и свету.

 

13(1) Поначалу римляне вовсе не обращали на них никакого внимания. Вскоре, однако, вся Иудея пришла в возбуждение, и иудеи волновались повсюду, собирались вместе и как тайком, так и в открытую выказывали великую враждебность римлянам; и многие другие иноземные народы из своекорыстных побуждений присоединялись к ним, и, можно сказать, весь мир в связи с этими событиями пришел в движение. Тогда только Адриан послал против них своих лучших полководцев, первым среди которых был Юлий Север, направленный против иудеев из Британии, где он был наместником.(3) Север ни в одном месте не рискнул в открытую напасть на противников, видя их многочисленность и отчаянную решимость, но, рассекая их на отдельные части благодаря численности своих солдат и младших командиров, лишая их доступа к продовольствию и блокируя, он смог хотя и медленно, но без лишних опасностей истощить силы врагов, нанести им потери и подавить.14(1) Действительно, лишь очень немногие из них остались в живых. Пятьдесят из наиболее важных укреплений и девятьсот восемьдесят пять самых значимых деревень были стерты с лица земли, пятьсот восемьдесят тысяч человек были перебиты в стычках и сражениях (число же погибших от голода, болезней и огня не поддается подсчету).(2) В итоге почти вся Иудея была превращена в безлюдную пустыню в точном соответствии с теми предзнаменованиями, которые были явлены им до войны. Действительно, гробница Соломона, которая почитается иудеями как святыня, сама по себе разрушилась и разом рухнула; в города их с воем вбегали в большом количестве волки и гиены.(3) Впрочем, на этой войне немало погибло и римлян. Поэтому Адриан в письме сенату не использовал обычного для императоров приветствия, которое звучит так: «Если вы и ваши дети здоровы, хорошо; я и войско здоровы».

 

(4) Севера он послал в Вифинию, которая нуждалась отнюдь не в вооруженной силе, но в наместнике и начальнике справедливом, рассудительном и уважаемом. Север обладал всеми этими качествами. И он так управлял и так устроил здешние дела, как частные, так и общественные, что мы и поныне все время его вспоминаем. Памфилия вместо Вифинии была передана в ведение сената, и наместничество в ней стало определяться жеребьевкой.

 

15 (1) Так завершилась тогда война с иудеями, но другая была начата аланами (т.е. массагетами), подстрекаемыми Фарасманом. Она причинила тяжелые бедствия Албании и Мидии, а затем затронула Армению и Каппадокию, после чего прекратилась, так как аланы, с одной стороны, были урезонены дарами Вологеза, а с другой —устрашены Флавием Аррианом, наместником Каппадокии.

 

(2) Присланные Вологезом и язигами посольства — первый выдвинул ряд обвинений против Фарасмана, вторые же хотели подтвердить мир — он направил в сенат и предоставил ему вынести решения, каковые включил в свою речь и огласил посланникам.

16(1) Тем временем Адриан завершил строительство Олимпийского храма в Афинах, в котором была воздвигнута и его статуя, и посвятил в него змея, привезенного из Индии. Он также с блеском справил Дионисии, когда впервые занял высшую у афинян должность, и был при этом одет в местное платье.(2) Он разрешил эллинам построить ему святилище, названное Панэллинским, и учредил в связи с этим игры, а также передал в дар афинянам большие суммы денег, годовой запас хлеба и весь остров Кефаллению. В числе многих других законов, изданных им, он запретил любому члену совета, как лично, так и через посредничество другого лица, брать на откуп какой-либо налог.(3) Когда после его возвращения в Риме на одном из зрелищ толпа стала громко требовать отпуска на волю какого-то возницы, он дал свой ответ, записанный на доске для объявлений и гласивший: «Не подобает ни вам у меня просить, чтобы я освободил чужого раба, ни его хозяина принуждать это сделать».

 

17(1) Между тем он начал болеть (он ведь и раньше страдал от кровотечений из носа, а теперь они стали гораздо более обильными) и потерял надежду выжить. Поэтому он представил римлянам в качестве Цезаря Луция Коммода, хотя тот и страдал кровохарканьем, а девяностолетнего Сервиана и его восемнадцатилетнего внука Фуска предал смерти зато, что они якобы возмущались этим его решением.(2) Сервиан, перед тем как умереть, попросил огня и, воскурив фимиам, воскликнул: «Вы, боги, знаете о моей невиновности. Что до Адриана, то я молюсь только о том, чтобы он, страстно желая смерти, не мог умереть». И действительно, Адриан болел очень долго, и часто молил о смерти, и не раз хотел покончить с собой.(3) Существует его письмо, в котором говорится именно об этом — сколь ужасно желать смерти и быть не в состоянии умереть. Упомянутого же Сервиана Адриан и сам считал достойным императорской власти. Так, как-то раз на пиру он попросил своих друзей назвать ему десять человек, способных единолично править, а потом, после небольшой паузы, сказал: «Только девятерых я хочу узнать, потому что один мне известен — это Сервиан».

 

18(1) Были в то время и другие превосходнейшие мужи, среди которых самыми выдающимися были Турбон и Симилис, удостоенные почетных статуй. Турбон, муж исключительно сведущий в военном деле, стал префектом, то есть начальником, преторианцев и никогда не проявлял ни изнеженности, ни заносчивости, но жил как один из многих.(2) Помимо прочего, он целый день находился около дворца, а нередко приходил туда ближе к полуночи, когда другие собирались отойти ко сну.(2) В связи с этим стоит, конечно, упомянуть случай с Корнелием Фронтоном, который был в то время среди римлян одним из лучших судебных ораторов. Однажды поздно вечером он возвращался домой с обеда и, узнав от какого-то человека, в чью защиту обещал выступить в суде, что Турбон всё еще занят рассмотрением судебных дел, вошел к нему в судебное присутствие прямо как был в праздничной одежде и приветствовал его, но не утренним обращением «Здравствуй!», а тем, какое принято при вечернем расставании: «Будь здоров!» (4) Днем Турбона невозможно было застать дома, даже если он болел; и Адриану, советовавшему ему не беспокоиться, он ответил, что префект должен умереть стоя.

 

19(1) Симилис возрастом и саном превосходил Турбона и в нравственном отношении, как я полагаю, не уступал никому из великих мужей. Об этом могут свидетельствовать даже самые незначительные случаи. Так, когда однажды его, тогда еще центуриона, Траян пригласил войти к себе прежде префектов, он сказал: «Негоже, Цезарь, что ты будешь разговаривать с центурионом в то время, как префекты стоят снаружи».(2) Более того, начальствование над преторианцами он получил против своего желания и, получив, сложил. С трудом получив отставку от дел, он остаток своей жизни, в течение семи лет, спокойно провел в деревне и распорядился написать на своем надгробии такие слова: «Здесь лежит Симилис, существовавший столько-то лет, а живший семь».

 

23(4) Юлий Фабий, будучи не в силах выносить изнеженность своего сына, решил броситься в реку.

 

20(1) Адриана истощала сильная потеря крови, отчего у него возникла и водянка. Когда же и Луцию Коммоду внезапно стало плохо из-за обильного и непрерывного кровотечения, Адриан призвал к себе домой наиболее видных и достойных сенаторов и, лежа на кушетке, обратился к ним с такой речью:(2) «Мне, друзья мои, природа не дала иметь сына, но вы предоставили мне такую возможность с помощью закона. Есть, однако, различие между этими двумя способами обрести потомство, и заключается оно в том, что родной сын рождается таким, каким угодно божеству, тогда как усыновляемого каждый выбирает себе сам по собственному усмотрению.(3) Поэтому родителю от природы часто достается дитя ущербное и неразумное, а при сознательном решении выбирается человек вполне здоровый и телом, и духом. Именно по этой причине я сначала выбрал из всех Луция, наделенного такими достоинствами, о каких я никогда не смел бы и мечтать в своем собственном сыне.(4) Но, поскольку Небеса забрали его у нас, я выбрал в качестве императора для вас того, кого теперь предоставляю вам, — человека благородного, сдержанного, вразумительного, наделенного здравым умом, не настолько молодого, чтобы поступать опрометчиво, и не настолько старого, чтобы оставить что-либо без внимания, человека, который воспитан был в соответствии с законами и путь государственных должностей прошел в соответствии с нашими обычаями, так что ему отлично известны все дела, касающиеся власти, и со всеми ними он готов прекрасно справляться.

 

(5) Я имею в виду Аврелия Антонина. И хотя я совершенно точно знаю, что он в наибольшей степени, чем кто-либо из людей, склонен к спокойной жизни и далек от каких бы то ни было помыслов о власти, тем не менее я думаю, что он не отнесется с пренебрежением ни ко мне, ни к вам, но примет на себя власть даже против собственного желания».

 

21(1) Таким вот образом Антонин стал императором. И так как у него не было потомства мужского рода, Адриан приказал ему усыновить Коммода, сына Коммода, и вместе с ним также Марка Анния Вера, желая наперед определить на как можно больший срок тех, кто примет императорскую власть. Этот Марк Анний, ранее носивший имя Катилий, был внуком Анния Вера, который трижды становился консулом и занимал должность префекта Города.

 

(2) Адриан, хотя и приказал Антонину усыновить их обоих, тем не менее отдавал предпочтение Веру как в силу его родства с ним и его возраста, так и потому, что юноша уже обнаружил исключительнейшие душевные качества и силу характера, за что он называл его «Вериссимус», остроумно обыгрывая значение римского слова(честный, правдивый).

 

22(1) На некоторое время Адриан с помощью знахарских средств и заклинаний избавился от водяночных отеков, однако вскоре снова наполнился жидкостью. Поскольку ему всё время становилось хуже и он, можно сказать, каждый день умирал, то он стал страстно желать смерти и не раз просил дать ему яд или меч, но никто ему не давал.

 

(2) И так как никто не брался исполнить его приказы, несмотря на обещание денег и освобождение от наказания, он послал за Мастором, варваром-язигом, попавшим в плен, которого он брал с собой на охоту, ценя его за силу и бесстрашие; и отчасти угрозами, отчасти посулами заставил дать обещание, что он убьет его.(3) Он сделал цветную пометку в том месте на груди пониже соска, которое ему указал его врач Гермоген, с тем чтобы благодаря нанесенной туда смертельной ране он мог безболезненно умереть. Когда же и этот его замысел не удался из-за того, что Мастор, испугавшись предстоящего дела, в ужасе выбежал вон, Адриан горько сетовал на свою болезнь и беспомощность,(4) из-за которой он был даже не в состоянии наложить на себя руки, хотя и теперь обладал властью умертвить других. В конце концов он отказался от тщательного ухода и лечения, стал есть и пить всё подряд и встретил свою смерть, громко произнеся известную поговорку: «Толпа врачей царя сгубила».

 

23(1) Прожил он шестьдесят два года, пять месяцев и девятнадцать дней, правил в качестве императора двадцать лет и одиннадцать месяцев. Похоронен он был около самой реки, рядом с Элиевым мостом, где он приготовил для себя гробницу, так как мавзолей Августа был уже заполнен и с этого времени в нем больше никого не хоронили.

 

(2) Народ, несмотря на его в общем превосходное правление, ненавидел его за те несправедливые и бесчинные убийства, которые он осуществил в начале и в конце своего правления, хотя он до такой степени был далек от всякой кровожадности, что даже в отношении тех, кто оскорблял его, считал достаточным всего лишь написать на их родину, что эти люди ему не по нраву.(3) Если было совершенно необходимо подвергнуть наказанию какого-нибудь человека, имевшего детей, то он смягчал меру наказания в зависимости от числа детей. Тем не менее сенат долго упорствовал в своем нежелании назначить ему принятые в таких случаях почести и в выдвижении обвинений против тех людей, которые в его правление допускали произвол и удостоились за это почестей, в то время как их следовало подвергнуть каре.

ФРАГМЕНТ

После смерти Адриану была воздвигнута статуя, изображающая его на запряженной четверней колеснице, столь огромная, что даже очень крупный человек мог пройти через глаз любого из коней, а так как она была вознесена на чрезвычайную высоту от пьедестала, то люди, прогуливавшиеся внизу по земле, считали, что и кони, и Адриан совсем крошечные.

ЭПИТОМА КНИГИ LXX

1(1) Следует отметить, что в списках труда Диона отсутствуют части, посвященные Антонину Благочестивому, вероятно, из-за порчи книг; поэтому история его правления почти полностью не известна, за исключением того, что, после того как Луций Коммод умер раньше усыновившего его Адриана, Антонин был усыновлен последним и сделан императором;(2) и того, что, когда сенат не желал даровать почившему Адриану божественные почести из-за убийства нескольких славных мужей, Антонин, плача и умоляя, долго увещевал сенаторов и наконец сказал: «Ну что же, тогда и я не буду вашим правителем, коли он стал для вас негодным и ненавистным врагом,(3) ибо очевидно, что вы отмените все его решения, одним из которых было и мое усыновление». Услышав эти слова, сенат из уважения к этому мужу и из страха перед воинами назначил Адриану почести.

 

2(1) Только это и сохранилось у Диона, не считая сообщения о том, что сенат назвал его Августом и Благочестивым, по-видимому, по следующей причине. Когда в начале его правления были выдвинуты обвинения против многих людей и некоторые из них были поименно вызваны для осуждения на смерть, он тем не менее никого не подверг наказанию, сказав: «Не следует мне с таких деяний начинать свое правление над вами».

 

LXIX 15(3) Когда в Рим прибыл ибер Фарасман вместе со своей женой, Антонин увеличил пределы его владений и позволил совершить жертвоприношения на Капитолии и посвятить конную статую в храм Беллоны, а также наблюдал военные упражнения, которые этот вождь показал вместе со своим  сыном и другими знатными иберами.

 

(2) Не сохранились также и начальные части истории Марка Вера, который начал править после Антонина, а именно те, в которых рассказывается об отношении к Луцию, сыну Коммода, которого Марк сделал своим зятем, и о деяниях этого Луция на войне против Вологеза, на которую он был послан своим тестем. Поэтому я (то есть Ксифилин) кратко расскажу об этом, отобрав сведения из других книг, а потом вернусь к последовательному изложению истории Диона.

3(1) По общему мнению, Антонин был добр и благороден и не угнетал ни христиан, ни других своих подданных, но выказывал христианам великое уважение и еще больше увеличил тот почет, с каким к ним относился Адриан.(2) Ибо и Евсевий Памфил в своей «Церковной истории» приводит письмо Адриана, в котором император грозит страшными последствиями тем, кто каким-либо образом притесняет и обвиняет христиан, и клянется Гераклом, что подвергнет их наказаниям.(3) Говорят, что Антонин был наделен пытливым умом и не чурался тщательным образом разбирать даже незначительные и обыденные вопросы; поэтому острословы говорили, что он разрежет и тминное зернышко. Квадрат утверждает, что он скончался в преклонных летах и смерть его оказалась блаженнейшей, как самый безмятежный сон.

4(1) Говорят, что при Антонине также произошло сильнейшее землетрясение в пределах Вифинии и Геллеспонта, в результате которого сильно пострадали или полностью были разрушены различные города, в особенности Кизик, где обрушился величайший и прекраснейший из всех храмов.(2) Колонны его имели по четыре локтя в толщину и пятьдесят локтей в высоту, причем каждая из них была высечена из цельного куска мрамора, и вообще всему его убранству стоит скорее дивиться, нежели воздавать хвалу. Во внутренней части страны, как говорят, развалилась на куски вершина горы, туда хлынул поток морской воды и подхваченные ветром брызги чистой и прозрачной морской воды проникли далеко в глубь суши.

 

LXXI 1(1) Вот и все, что имеется в настоящее время из рассказа об Антонине. Правил же он двадцать четыре года.

ЭПИТОМА КНИГИ LXXI

1(1) Марк Антонин философ, заняв императорский престол после кончины своего приемного отца Антонина, сразу же сделал соучастником своей власти Луция Вера, сына Луция Коммода.

 

(2) Дело в том, что сам он не отличался телесной крепостью и много времени посвящал ученым занятиям (рассказывают, что, даже будучи уже императором, он без каких бы то ни было колебаний и смущения продолжал посещать наставников, в частности стал учеником беотийского философа Секста, и не стеснялся слушать лекции Гермогена по риторике; (3) но более всего он был привержен учению Стои). Луций же был сильным молодым человеком, больше подходящим для военных свершений. Поэтому-то Марк и сделал его своим зятем, женив на своей дочери Луцилле, и послал на войну с парфянами.

2(1) Вологез ведь начал войну с того, что окружил со всех сторон целый римский легион, размещенный под командованием Севериана в Элегейе, местности в Армении, и, расстреляв из луков, уничтожил его полностью вместе с военачальниками, и теперь крупными силами грозно наступал на города Сирии.(2) Тогда Луций прибыл в Антиохию и, собрав большое число воинов и имея под свои началом лучших военачальников, разместил свою ставку в городе, где занимался приведением в порядок всех своих сил и сбором необходимых для войны средств, поручив войска Кассию.

(3) Последний стойко выдержал натиск Вологеза и в конечном счете, когда царь был покинут своими союзниками и начал отступление, преследовал и гнал его вплоть до Селевкии и Ктесифона; Селевкию он обрек пожару, а царский дворец Вологеза в Ктесифоне разрушил до основания.(4) На обратном пути он потерял очень много воинов из-за голода и болезней, но тем не менее с оставшимися в живых воинами возвратился в Сирию. Луций весьма радовался и сильно гордился этими свершениями, однако его исключительная удача не послужила ему ко благу, 3(1) ибо после этого он оказался замешанным в заговор против своего тестя Марка и погиб от яда прежде, чем успел что-нибудь совершить.

Марций Вер посылает Фукидида, чтобы сопровождать Соэмия в Армению, и этот военачальник благодаря как страху, внушенному находившейся под его началом вооруженной силой, так и своей врожденной рассудительности энергично продвигался вперед. Марций же отличался не только способностью разить врагов силой оружия, упреждать их своей стремительностью или ставить в тупик своими хитростями, что, собственно, и составляет искусство полководца, но умел также увещевать их убедительными речами, располагать их к себе щедрыми дарами и прельщать надеждами на лучшее. Во всем, что он говорил и делал, была такая любезность, которая у всех, кто с ним общался, смягчала раздражение и гнев и в то же время внушала им еще более прекрасные надежды. Он умел выбрать подходящий момент и для лести, и для подарков, и для радушного застолья. Поскольку наряду с этими способностями он в своих действиях против врагов проявлял энергию и решительность в сочетании с быстротой, то он вполне ясно дал понять варварам, что им лучше добиваться его дружбы, нежели иметь его своим врагом. Итак, прибыв в Новый город, который удерживался римским гарнизоном, размещенным там Приском, он словом и делом вразумил тех, кто пытался поднять мятеж, и сделал его главным городом Армении.

 

Римлянам не составляет никакого труда перебросить мосты через речные потоки, поскольку воины постоянно занимаются этим в ряду прочих военных упражнений во время своих учений на Истре, Рене и Евфрате. Используют же они следующий способ (о котором, наверное, не всякому известно). Корабли, с помощью которых через реку возводится переправа, имеют плоское дно; их ставят на якорь немного выше по течению от того места, где должен быть мост. Затем, по условному знаку, сначала пускают вниз по течению один корабль, ближайший к занятому ими берегу. Когда же он подплывет к месту расположения будущего моста, они бросают в воду корзину, наполненную камнями и привязанную канатом, наподобие якоря, и корабль, удерживаемый таким образом, останавливается близ берега, и с помощью досок и мостков, которые в большом количестве везут на корабле, они тотчас же делают настил непосредственно в месте высадки. Потом они спускают следующий корабль на небольшое расстояние от первого, вслед за ним еще один и так далее, до тех пор пока они не доведут мост до противоположного берега. Корабль, ближайший к вражескому берегу, снабжен башнями с бойницами, лучниками и катапультами.

 

Так как на воинов, занятых постройкой моста в большом количестве обрушивались метательные снаряды, Кассий приказал пустить в дело катапульты и начать обстрел. И после того как варвары, стоявшие в первых рядах, были поражены, остальные отступили.

ЭПИТОМА КНИГИ LXXII

LXXI 3(1) Марк, однако, приказал Кассию управлять всей Азией. Сам же он в течение долгого времени, можно сказать всю жизнь, воевал на Истре с варварами, как с язигами и маркоманами, так и с прочими народами, имея своим опорным пунктом Паннонию.

(1) Шесть тысяч лангобардов и обиев переправились через Истр, но, после того как против них выступила конница под началом Виндекса и прибыла пехота во главе с Кандидом, варвары обратились в беспорядочное бегство. Устрашенные таким исходом первого же своего предприятия варвары отправили к Яллию Бассу, управлявшему Паннонией, посольство, выбрав для этой цели царя маркоманов Балломария и десять других мужей, по одному от каждого племени. Послы клятвенно обязались соблюдать мир и вернулись домой.

 

(2) Также и германцы из-за Рена в большом числе продвинулись вплоть до Италии и причинили римлянам немало бедствий. Марк нанес им ответный удар, направив против них своих военачальников Помпеяна и Пертинакса. Особенно отличился Пертинакс, ставший впоследствии императором. Среди убитых варваров были найдены и тела вооруженных женщин.(3) И хотя произошло ожесточеннейшее сражение и одержана была блистательная победа, император тем не менее, несмотря на просьбы воинов, не одарил их деньгами, заявив, что всё, что бы они ни получили сверх положенного, оплачивается кровью их родителей и родственников; (4) судьбу же державы может определить только бог. Настолько благоразумно и твердо начальствовал он над ними, что даже среди нескончаемых и опасных войн ни из заискивания, ни из страха не допустил ничего неподобающего.

11(1) Марк Антонин оставался в Паннонии, чтобы принять посольства варваров, в большом числе прибывшие тогда к нему. Одни из варваров обещали стать союзниками, как те, чье посольство возглавлял Баттарий, двенадцатилетний мальчик, и которые получили деньги и смогли унять соседнего с ними властителя Тарба, пришедшего в Дакию и требовавшего денег, и грозившего войной в случае, если он их не получит.(2) Другие, подобно квадам, просили о мире и получили его как в расчете на то, что они отложатся от маркоманов, так и потому, что предоставили множество лошадей и скота и обещали выдать перебежчиков и пленных, сначала только тринадцать тысяч, а позже и всех остальных.(3) Однако права посещать рынки они не получили из опасения, что маркоманы и язиги, которых они поклялись не принимать у себя и не пропускать через свою землю, смешаются с ними и, выдавая себя за них, станут разведывать расположение римских сил и закупать припасы. Такие вот послы прибыли тогда к Марку; направили свои посольства с намерением сдаться и многие другие племена и народы.(4) Часть из них была отправлена в разные места для ведения военных действий, так же как те пленники и перебежчики, которые годились для службы; другие получили земли в Дакии, Паннонии, Мёзии, в Германии и в самой Италии.(5) Некоторые из них, поселенные в Равенне, взбунтовались и даже попытались захватить город. Поэтому Марк больше никого из варваров не размещал в Италии, да и тех, которые пришли туда ранее, выселил.

(6) На помощь Марку пришли астинги и лакринги.

12(1) Астинги, предводительствуемые Раем и Раптом, пришли в Дакию вместе со своими семьями в надежде получить деньги и земли в обмен на союз с римлянами, но, не преуспев в этом, оставили своих жен и детей под защитой Клемента, а сами тем временем попытались силой оружия овладеть землями костобоков; однако, победив их, продолжали беспокоить Дакию своими набегами не меньше, чем прежде.(2) Лакринги же, опасаясь, как бы Клемент в страхе перед ними не привел в заселенную ими землю эти вновь прибывшие племена, неожиданно напали на них и одержали решительную победу. Вследствие этого астинги больше не предпринимали враждебных действий против римлян, но в ответ на свои слезные мольбы, обращенные к Марку, получили от него деньги и право просить земли в случае, если они причинят ущерб тем, кто тогда воевал против него.(3) И они действительно выполнили часть своих обещаний, в то время как котины, хотя и обещали то же самое, тем не менее, пригласив Таррутсния Патерна, возглавлявшего императорское ведомство по делам латинской переписки, под тем предлогом, что собираются вместе с ним предпринять поход против маркоманов, не только не совершили его, но и к самому Патерну относились крайне плохо, чем и обрекли себя впоследствии на погибель.

3(5) Когда маркоманы в одном из сражений добились успеха и убили префекта Марка Виндекса, император воздвиг в его честь три статуи, а затем, разгромив неприятелей, принял имя Германика (мы называем германцами тех, кто обитает в северных землях).

 

4(1) Так называемые буколы начали волнения в Египте и под предводительством некоего жреца Исидора побудили поднять восстание и прочих египтян. Сначала они, переодевшись в женские одежды, обманули одного римского центуриона: они притворились женами буколов, которые якобы пришли к нему, чтобы за золото выкупить своих мужей, и, когда он подошел к ним, зарезали его, принеся в жертву вместе с его спутником, и принесли клятву над его внутренностями, которые после этого съели.(2) Мужеством Исидор превосходил всех своих соратников. Одолев в открытом сражении римлян, находившихся в Египте, восставшие захватили бы и Александрию, если бы против них из Сирии не был прислан Кассий, который нашел способ подорвать их взаимное согласие и разъединить их силы (он ведь, видя их отчаяние и многочисленность, не решался напасть на них, пока они были едины) и, таким образом, усмирил их, пользуясь их раздорами.

 

5(1) Во время войны Марка против германцев имели место следующие случаи, которые, по-моему, заслуживают упоминания. Когда он спросил о чем-то одного юношу из числа пленников, тот сказал: «Я не могу отвечать тебе из-за холода. Поэтому, если ты хочешь что-то узнать, прикажи, чтобы мне дали, если у тебя есть, какой-нибудь плащишко».(2) Один воин, который стоял в ночном карауле на берегу Истра, услышав с противоположного берега крик своих товарищей, попавших в плен, немедля переплыл, в чем был, реку, освободил их и вернулся назад.

 

Был у Марка префект Бассей Руф, который, будучи в других отношениях отличным человеком, в силу своего деревенского происхождения не имел образования и начало своей жизни провел в бедности.(3) Кто-то однажды застал его, когда он срезал виноградные лозы, вьющиеся по дереву, и поскольку он не спустился вниз по первому призыву, тот упрекнул его и сказал: «Давай-ка, префект, слезай!» Он обратился к нему таким образом как к тому, кто ведет себя высокомерно для своего низкого положения, а судьба впоследствии наградила его именно таким званием.

 

Однажды, когда Марк обратился к кому-то на латинском наречии и ни тот человек, и никто из присутствующих не поняли сказанного, префект Руф воскликнул: «Неудивительно, Цезарь, что он не понимает того, что ты говоришь: он ведь не знает и греческого». Очевидно, что и сам он так и остался в неведении о том, что было сказано.

 

Марк произнес слова, непонятные самому Руфу, который, будучи в других отношениях отличным человеком, в силу своего деревенского происхождения не имел образования.

 

Он не добровольно поступил на военную службу, но был найден, когда срезал виноградные лозы, вьющиеся по дереву. (Впоследствии же он достиг вершин власти.)

6(1) Император, всякий раз когда не был занят войной, занимался судебными делами и приказывал предоставить выступавшим как можно больше времени; он очень подолгу проводил предварительное дознание и разбирательство, чтобы в точности и всесторонне рассмотреть дело. Поэтому одному и тому же делу он нередко посвящал одиннадцать или двенадцать дней, хотя иногда заседал в суде и по ночам.(2) Его отличали трудолюбие и скрупулезное отношение ко всем обязанностям, налагаемым властью, и никогда он ничего не говорил, не писал и не делал мимоходом, но, бывало, тратил целые дни на совершенно незначительные вопросы, считая недостойным императора делать что-либо впопыхах, ибо, по его мнению, стоит только пренебречь какой-нибудь самой ничтожной деталью, как сложится превратное мнение и обо всех прочих его делах.(3) Однако он до такой степени был слаб телом, что сначала не мог даже переносить холода и, случалось, покидал воинскую сходку, собранную по его приказу, еще до того, как обратиться к воинам с речью. Пищу он принимал в совершенно ничтожном количестве и всегда ночью.(4) Действительно, днем он не брал в рот ни крошки, не считая лекарства, называемого териаком. Это лекарство он принимал не столько из-за каких-то опасений, сколько из-за болей в желудке и груди; говорят, что благодаря ему он мог успешно сопротивляться этим и другим недугам.

 

7(1) В это время римляне разгромили язигов на суше, а после этого и на реке. Я имею в виду не сражение на кораблях, но то, что римляне, преследуя варваров, убегавших по замерзшему Истру, сражались на льду, словно на земле.(2) Дело в том, что язиги, увидев, что римляне следуют за ними по пятам, остановились, рассчитывая легко их опрокинуть, поскольку те были непривычны к движению по льду. И часть варваров стремительно бросилась прямо на них, другие поскакали, чтобы окружить их с флангов, ибо кони язигов были хорошо приучены скакать и по такой поверхности.(3) Римляне же, увидев это, не испугались, но, сомкнув строй и одновременно развернувшись во все стороны лицом к врагам, в большинстве своем положили свои щиты на лед и, упираясь на них одной ногой, чтобы меньше скользить, встретили нападение врагов; одни хватались за уздечки их коней, другие за щиты и копья атакующих,(4) тянули их на себя и, сойдясь таким образом врукопашную, опрокидывали и людей, и коней, которые при столкновении не могли удержаться и скользили. Римляне тоже скользили, но, если кто-то из них падал на спину, он тянул на себя противника и затем ногами толкал его назад, как в борцовском поединке, и таким образом садился на него сверху; если же кто-то падал лицом вниз, он хватал зубами своего противника, упавшего раньше. Непривычные к такого рода борьбе и имевшие более легкое вооружение варвары были не в состоянии сопротивляться, так что лишь немногие из их множества смогли ускользнуть.

 

13(1) Язиги отправили к Марку посольство с просьбой о мире, однако ничего не добились, потому что Марк хорошо знал ненадежность этого племени, и, кроме того, после того как его обманули квады, он хотел истребить их полностью.(2) Дело в том, что квады не только сражались тогда на стороне язигов, но и до этого приняли бежавших к ним маркоманов, которым приходилось туго, так как они еще вели войну с римлянами. Более того, они не выполнили ни одного из взятых на себя по договору обязательств и прежде всего выдали не всех пленных, а только немногих и таких, которых не могли ни продать, ни использовать для какой-нибудь работы.

 

(3) Если же они и возвращали некоторых вполне здоровых людей, то продолжали удерживать у себя их родственников в расчете на то, что ради них выданные снова станут перебежчиками. Они также изгнали своего царя Фуртия и по собственному решению поставили вместо него царем Ариогеса.(4) По этим причинам император и Ариогеса не признал их законно провозглашенным правителем и не возобновил с ними договора о мире, хотя они и обещали вернуть пятьдесят тысяч пленных.

 

14(1) Марк до такой степени негодовал на Ариогеса, что даже объявил, что всякий, кто доставит его живым, получит тысячу золотых, а кто, убив его, принесет его голову, — пятьсот. Впрочем, Марк даже к самым заклятым своим врагам всегда в целом относился милостиво.(2) Так, сатрапа Тиридата, который поднял мятеж в Армении и убил царя гениохов, а потом даже пригрозил мечом Веру, упрекнувшему его в этом, он не казнил, но просто сослал в Британию. Из этого видно, насколько он был тогда ожесточен на Ариогеса; тем не менее, когда тот был впоследствии схвачен, он не причинил ему никакого зла, но просто отправил в Александрию.

8(1) Итак, в результате многочисленных битв и грозных опасностей Марк подчинил маркоманов и язигов. Но на его долю выпала и великая война с так называемыми квадами, и суждена была необыкновенная победа, точнее же сказать, она была дарована богом. Ибо римлян, оказавшихся во время битвы в опасном положении, необыкновеннейшим образом спасла божественная сила. (2) Дело в том, что квады окружили их в удобной для этого местности и римляне отважно сражались, сомкнув щиты; тогда варвары приостановили сражение, полагая, что легко добьются победы благодаря жаре и отсутствию у римлян воды, и, заняв все высоты, заперли их со всех сторон, чтобы им неоткуда было взять воды: варвары ведь имели многократный численный перевес.(3) И вот, когда римляне оказались в исключительно скверном положении, страдая от усталости, ран, солнца и жажды, уже не могли из-за этого ни продолжать битву, ни отступить, но продолжали стоять в строю на своих позициях, палимые зноем, неожиданно собрались большие тучи и — не без воли божества — разразился мощный ливень.(4) Имеется рассказ о том, что некий Арнуфий, египетский чародей, находившийся в свите Марка, с помощью колдовских приемов призвал различные божества, и прежде всего Гермеса, повелителя воздушной стихии, и с их помощью вызвал дождь.

 

9(1) Так об этом рассказывает Дион, но, по-видимому, он вольно или невольно заблуждается. Я же склонен думать, что делает он это в основном преднамеренно: как же иначе, если ему было прекрасно известно о воинском легионе, носившем особое наименование «Громовержец» (он ведь упоминает его наряду с другими в своем перечне),(2) которое было дано ему не по какой иной причине (другая нигде не упоминается), как в связи со случаем, имевшим место на этой самой войне. Именно этот случай стал тогда для римлян спасением, а варварам принес погибель, но никак не чародей Арнуфий, ибо Марк, как известно, не любил ни общения с чародеями, ни их колдовских приемов. (3) Случай же, о котором я говорю, был следующий. Был у Марка воинский отряд (римляне называют его легионом), состоявший из воинов из Мелитены, все жители которой являются приверженцами Христа. Рассказывают, что во время той самой битвы, когда Марк не знал, что делать в сложившихся обстоятельствах, и опасался за судьбу всего своего войска, к нему подошел префект (4) и сказал, что те, кого называют христианами, могут всего добиться своими молитвами и что в их войске есть, оказывается, целый легион из этого племени. Услышав об этом, Марк обратился к ним с просьбой, чтобы они помолились своему Богу;(5) и когда они вознесли молитвы, их Бог тотчас же услышал и поразил врагов молниями, а римлян освежил дождем. Марк был этим изрядно изумлен и не только воздал христианам честь в своем указе, но и дал легиону имя «Громовержец».(6) Рассказывают также, что сохранилось письмо Марка об этих событиях.

 

Однако эллины, хотя и знают, и сами свидетельствуют, что легион именуется Громовержцем, тем не менее совсем не упоминают о причине появления такого наименования.

 

10(1) Дион же далее добавляет, что, когда пошел дождь, римляне вначале подняли свои лица вверх и ртами ловили струи дождя, а потом стали подставлять кто щиты, кто шлемы и не только жадно пили сами, но и своим лошадям давали напиться. И когда варвары напали на римлян, они сражались, не прекращая пить;(2) и некоторые, получив ранения, вместе с водой глотали и кровь, стекавшую в их шлемы. И они в большинстве своем настолько увлеклись утолением жажды, что могли бы жестоко пострадать от неприятельской атаки, если бы на врагов не обрушились сильный град и множество молний.(3) Так, в одном и том же месте можно было видеть и воду, и огонь, одновременно низвергающиеся с небес; и в то время как одни мокли под дождем и утоляли жажду, других поражал и убивал огонь; с одной стороны, римляне были недосягаемы для огня, а если он где-то и приближался к ним, то его тут же гасили; с другой стороны, дождь не только не приносил варварам никакой пользы, но, напротив, словно вливаемое в костер масло, еще больше усиливал пламя, и им, орошаемым ливнем, приходилось искать воду.

 

(4) И некоторые из них даже сами наносили себе раны, надеясь собственной кровью загасить пламя, другие перебегали на сторону римлян, у которых только и была спасительная вода; и даже у самого Марка они вызывали чувство сострадания. После этой битвы воины провозгласили его императором в седьмой раз;(5) и хотя не в его правилах было принимать подобного рода почесть до того, как сенат издаст соответствующее постановление, тем не менее на сей раз он ее принял, восприняв ее как дар божества, и направил послание сенату.

 

Более того, Фаустина получила титул «Мать лагерей».

 

22(1) Когда Пертинакс за свои доблестные деяния получил консульское звание, были, однако, и те, кто выражал свое неудовольствие, потому что он был человеком темного происхождения, и приводили такой стих из трагедии: «Вот чем проклятая война чревата», не ведая, что и он станет императором.

 

15(1) Когда от маркоманов прибыло посольство, Марк, приняв во внимание, что они, хотя и с трудом и неохотно, выполнили все наложенные на них обязательства, вернул им половину их пограничной области, так что они могли теперь селиться на расстоянии около тридцати восьми стадиев от Истра, а также установил места и дни для торговли (прежде они не были определены) и произвел обмен заложниками.

 

16(1) Язиги были разбиты и пришли просить о мире, причем сам Зантик умолял об этом Антонина. Дело в том, что ранее другого своего царя, Банадаспа, они заключили в оковы за то, что он пытался вступить с ним в переговоры; но теперь все первые мужи явились вместе с Зантиком и согласились на такой же договор, какой был заключен с квадами и маркоманами, за исключением того, что им надлежало поселиться вдвое дальше от Истра по сравнению с теми племенами. Император и в самом деле хотел их полностью истребить.(2) Что они еще и тогда были сильны и причинили римлянам великие бедствия, это хорошо видно как из того, что они возвратили сто тысяч пленных, которые всё еще оставались у них в руках и после того, как многие были проданы, умерли или бежали, так и из того, что они незамедлительно предоставили в качестве вспомогательного войска восемь тысяч всадников, из которых Марк пять тысяч пятьсот отправил в Британию.

 

17(1) Мятеж Кассия в Сирии вынудил Марка Антонина вопреки его воле заключить соглашение с язигами. Действительно, он был настолько поражен этим известием, что даже не доложил сенату, как он обычно делал в других случаях, об условиях, на которых он с ними договорился.

 

22(2) Когда Кассий поднял мятеж в Сирии, Марк в великой тревоге вызвал из Рима своего сына Коммода, которому уже пора было облачиться в тогу взрослого. Кассий по происхождению был сирийцем из Кирра и проявил себя превосходнейшим мужем, таким, какого всякий желал бы иметь императором, если бы только он не был сыном того самого Гелиодора, который достиг начальствования над Египтом благодаря своему ораторскому искусству.(3) Кассий, однако, допустил ужасную ошибку, введенный в заблуждение Фаустиной (она была дочерью Антонина Пия), которая, решив, что ее пораженный болезнью муж вот-вот умрет, испугалась, что власть перейдет к кому-нибудь другому, поскольку Коммод был и слишком юн, и простодушен, и что ей придется стать частным лицом, и поэтому втайне уговорила Кассия приготовиться к тому, чтобы, если что-то случится с Антонином, и ее взять в жены, и императорскую власть приобрести. 23(1) Итак, пока он обдумывал, что предпринять, ему пришло известие, что Марк скончался (в подобных обстоятельствах положение дел всегда представляется хуже, чем оно есть на самом деле), и он сразу же, не дожидаясь подтверждения этой вести, заявил о своем притязании на власть на том основании, что он будто бы уже был избран воинами, которые находились тогда в Паннонии.(2) И несмотря на то, что ему вскоре стала известна вся правда, он тем не менее, раз уж ринулся вперед, не свернул с пути, но в короткое время овладел всей областью к югу от Тавра и стал готовиться к тому, чтобы добиться власти вооруженным путем.

 

(3) Марк, узнав о его восстании от наместника Каппадокии Вера, до времени скрывал это известие; но, так как воины были сильно возбуждены слухами и без конца их обсуждали, он собрал их вместе и произнес речь следующего содержания.

 

24(1) «Не для того пришел я к вам, соратники, чтобы выразить свое негодование, но чтобы оплакать свою судьбу. К чему гневаться на божество, которому всё подвластно? Но тем, кто вопреки справедливости терпит несчастье, пожалуй, нельзя не печалиться; и я нынче нахожусь именно в таком положении. Разве не ужасно, что на нас обрушивается война за войной? Разве не чудовищно, что мы оказываемся втянутыми еще и в междоусобную брань?(2) Но разве оба эти бедствия по своему ужасу и чудовищности не превосходит такое зло, как отсутствие в людях верности, то, что заговор против меня составлен любимейшим моим другом и я против воли оказался вовлечен в борьбу, не допустив ни беззакония, ни ошибки? Какая доблесть, какая дружба еще будет считаться надежной после того, как мне пришлось это испытать? Разве не погублена верность, не погублена добрая надежда?(3) Если бы опасность грозила только мне одному, я не придал бы этому никакого значения (ведь очевидно, что я не рожден бессмертным), но, поскольку налицо государственная измена, или, скорее, открытый мятеж, и война в равной степени касается нас всех, я бы хотел, будь это возможно, вызвать сюда Кассия и спор между нами передать для суда вам или сенату;(4) и я с радостью уступил бы ему верховную власть без борьбы, если бы было решено, что это послужит на благо государства. Ибо только ради государства я продолжаю переносить тяготы и опасности, лишь ради него столько времени провел я в этих краях за пределами Италии, несмотря на свои уже преклонные лета и нездоровье, которые не позволяют мне ни пищу принимать без страдания, ни спать без мучений.

 

25(1) Но, так как Кассий никогда не согласится на это — ведь как сможет он поверить мне после того, как сам проявил по отношению ко мне такую неверность? — вы, соратники, должны сохранять твердость духа. Ибо ни киликийцы, ни сирийцы, ни иудеи, ни египтяне никогда не были и никогда не будут сильнее вас, даже если они соберут под свои знамена бойцов во столько же тысяч раз больше, чем вас, во сколько у них сейчас меньше.(2) И очевидно, что в нынешних условиях даже самого Кассия, каким бы превосходнейшим военачальником при всех своих многочисленных успехах он ни казался, не стоит принимать в расчет: ведь ни орел во главе галок, ни лев во главе оленят не является достойным противником; что же касается войны с арабами и парфянами, то не Кассий, а вы положили ей конец.(3) Кроме того, пусть даже и принадлежит ему слава одержанных над парфянами побед, у вас есть Вер, который не только ничуть не уступает ему, но и превосходит его и добился еще больших успехов и приобретений. Однако возможно, что Кассий уже раскаялся в содеянном, узнав, что я жив, ведь он поступил так, как поступил, только потому, что думал, будто я умер. Но даже если он всё еще продолжает упорствовать в своем начинании, всё равно, как только он узнает о нашем приближении, он, несомненно, одумается как из-за страха перед вами, так и из стыда передо мной.

 

26(1) Итак, соратники, одного только я боюсь — буду с вами предельно откровенен, — что либо он сам лишит себя жизни, устыдившись показаться нам на глаза, либо это сделает кто-то другой, узнав, что я вот-вот приду и готов обрушиться на него.(2) Ибо тогда я лишусь великой награды как за войну, так и за победу, такой, какой ни один человек никогда не получал. Что же это за награда? Простить того, кто совершил несправедливость, остаться другом тому, кто попрал дружбу, сохранить доверие к тому, кто нарушил верность.(3) Вам, должно быть, это кажется невероятным, но вы не должны в этом сомневаться, ибо отнюдь не всё добро иссякло среди людей, но есть еще в нас остаток древней доблести. И если кто-то всё же сомневается в этом, то тем сильнее во мне желание, чтобы люди увидели исполнение того, в возможность чего никто не верит.

 

(4) Ибо единственной пользой, какую я мог бы извлечь из нынешних злосчастных обстоятельств, было бы то, что я сумел бы решить дело добром и показать всем людям, что даже в междоусобных войнах есть место для справедливых поступков».

 

27(1) С такими словами обратился Марк к воинам и об этом же написал сенату, никоим образом и ни в чем не обвиняя Кассия, но только все время называя его неблагодарным. И действительно, Кассий ни разу не допустил ни в речах, ни в письмах какой бы то ни было дерзости по отношению к Марку.

 

(1) Готовясь к походу против Кассия, никакой военной помощи со стороны варваров, хотя многие спешили ее предложить, Марк так и не принял, заявив, что не следует варварам знать о возникших меж римлянами бедственных раздорах.

 

(2) Пока Марк готовился к междоусобной войне, одновременно поступили известия и о ряде побед, одержанных над различными варварами, и о смерти Кассия. На Кассия, шедшего пешком, напал центурион Антоний и внезапно нанес ему удар в шею, хотя и не смертельный.(3) Антоний, которого его конь по инерции увлек дальше, не довел дело до конца, так что Кассий, казалось, избежал гибели, но в это время декурион завершил то, что осталось несделанным. Отрезав своей жертве голову, они поспешили навстречу императору.

 

28(1) Марк Антонин был настолько опечален гибелью Кассия, что не мог даже заставить себя взглянуть на его отрубленную голову, но приказал ее похоронить прежде, чем убийцы приблизились к нему.

 

27(З) Так был убит Кассий, грезивший об императорской власти на протяжении трех месяцев и шести дней; был также умерщвлен и его сын, находившийся где-то в другом месте. Марк, прибыв в провинции, присоединившиеся к мятежу Кассия, со всеми обошелся весьма милостиво, никого не предав смерти ни из простых людей, ни из знатных.

 

28(2) Из сенаторов, связанных с Кассием, он вообще никого не предал смерти, ни даже в оковы или под стражу не заключил и не стал судить собственным судом, но ограничился только тем, что отправил их на суд сената как обвиняемых в каких-то других преступлениях, назначив определенный день для рассмотрения их дел.

 

(3) Из прочих он осудил совсем немногих, кто был повинен в каких-то преступлениях, совершенных не только совместно с Кассием, но и по собственной злонамеренности. Об этом свидетельствует то, что Флавия Кальвизия, наместника Египта, он не казнил и не лишил собственности, но просто сослал на остров.(4) Записи же, относящиеся к этому делу, он распорядился сжечь, чтобы из-за них ему ничего не поставили в упрек, а всех, кто был с ним связан, простил.

 

29(1) Примерно в это же самое время рассталась с жизнью и Фаустина, то ли от мучившей ее подагры, то ли каким-то иным образом, дабы не быть уличенной в сговоре с Кассием. Однако Марк, не читая, уничтожил все бумаги, найденные в шкатулках Пудента, с тем чтобы не знать даже имен заговорщиков, которые что-то писали против него, и не проникнуться поэтому против своей воли ненавистью к ним.(2) Рассказывают также, что Вер, заранее посланный в Сирию, которую он получил в управление, уничтожил эти бумаги, обнаруженные среди личных вещей Кассия, сказав, что этим он, верно, доставит императору наибольшую радость, а если же прогневит, то лучше уж погибнуть ему одному, чем многим.

 

(3) Действительно, Марк питал такое отвращение к любому кровопролитию, что даже бои гладиаторов в Риме он обычно смотрел, когда они, как атлеты, бились без риска для жизни: он ведь никогда не давал никому из них острого оружия, но все они сражались тупым, как бы снабженным предохранительными наконечниками.

 

(4) И он был настолько далек от поощрения любого кровопролития, что хотя и приказал по требованию народа вывести на арену льва, приученного пожирать людей, однако не стал на него смотреть и не даровал свободу его дрессировщику, несмотря на весьма настойчивые призывы зрителей, но распорядился объявить через глашатая, что тот не сделал ничего, что заслуживало бы свободы.

 

30(1) Горько оплакивая кончину Фаустины, он в письме сенату просил, чтобы никто из тех, кто содействовал Кассию, не был предан смерти, как если бы уже в этом одном мог он найти некое утешение в своей скорби по Фаустине.(2) «Да не случится так, — говорил он, — чтобы в мое правление кто-то из вас был казнен по моему ли, или по вашему приговору». И в заключение он говорит: «Если же я не достигну этой цели, то это ускорит мою смерть». Вот до какой степени был он во всем чист душой, добр и благочестив, и ничто не могло заставить его поступить вопреки своей природе — ни злокозненность мятежных происков, ни предвидение повторения подобных же попыток после помилования мятежников.

(3) Какой бы то ни было склонности выдумывать ложные заговоры и воображать трагедию там, где ее не было, он был настолько чужд, что прощал даже тех, кто совершенно открыто восставал против него и поднимал оружие на него и его сына, будь они военачальниками, правителями или царями, и никого из них не предал смерти ни сам, ни по решению сената, ни на каком бы то ни было ином основании.(4) Исходя из этого, я искренне убежден, что и Кассию он непременно сохранил бы жизнь, если бы захватил его в плен. Он ведь делал добро и многим убийцам, насколько это было в их, его самого и его сына, власти.

 

31(1) В это же время, поскольку Кассий поднял мятеж в бытность свою наместником Сирии, в состав которой входила его родина, был принят закон о том, что никто не должен управлять той провинцией, с которой связан своим происхождением. Также сенат постановил, чтобы Марку и Фаустине в храме Венеры и Ромы были воздвигнуты серебряные статуи и сооружен алтарь, на котором бы все девушки, выходящие замуж в Городе, совершали жертвоприношения вместе со своими женихами,(2) а также чтобы всякий раз, когда император собирался посмотреть на игры, в театр вносили в кресле золотое изображение Фаустины и устанавливали его в том самом месте, с которого она при жизни имела обыкновение смотреть представление, и чтобы вокруг него рассаживались наиболее влиятельные женщины.

 

(3) Когда Марк прибыл в Афины и принял посвящение в таинства, он не только предоставил почести афинянам, но и на благо всего рода человеческого поставил в Афинах наставников во всех науках, назначив им ежегодное жалованье.32(1) По прибытии в Рим он обратился с речью к народу, и, когда среди прочего упомянул о том, что отсутствовал в течение многих лет, собравшиеся закричали «восемь» и показали это на пальцах, с тем чтобы получить такое же количество золотых на пиршество, он улыбнулся и сам сказал «восемь», после чего раздал им по двести денариев, сколько они никогда прежде не получали.(2) И он этим не ограничился, но всем задолжавшим в императорскую казну и государственное казначейство простил все долги за сорок пять лет, за исключением пятнадцати лет при Адриане, и приказал сжечь на форуме все записи, относящиеся к этим долгам.

 

(3) Многим городам он пожаловал деньги, в том числе и Смирне, которая сильно пострадала от землетрясения, и поручил ее восстановление сенатору преторского ранга. Я поэтому удивляюсь, что и теперь находятся люди, которые упрекают его в отсутствии великодушия, ибо, действительно отличаясь в целом исключительной бережливостью, он тем не менее никогда не уклонялся ни от каких необходимых расходов, хотя, как я сказал, он не обременял никого денежными поборами и был вынужден тратить очень большие суммы сверх обычных расходов.

 

33(1) Когда же положение дел со скифами снова потребовало его внимания, он раньше, чем ему хотелось бы, женил своего сына на Криспине. Дело в том, что Квинтилии, хотя их было двое и отличались они умом, храбростью и большой опытностью, не могли завершить войну, и поэтому сами императоры вынуждены были выступить в поход.(2) Марк также просил сенат выделить деньги из государственной казны не потому, что не имел права распоряжаться этими средствами, но потому, что считал, что все средства, как эти, так и прочие, принадлежат сенату и народу. «Ибо у нас, — говорил он, обращаясь к сенату, — совсем нет никакой собственности, так что даже тот дом, в котором мы живем, является вашим».(3) Сказав так, он метнул окровавленное копье, хранившееся в храме Беллоны, на вражескую территорию (об этом я слышал от людей, которые присутствовали при этом) и выступил в поход; ведение боевых действий он поручил Штерну, отдав под его начало крупные военные силы. И варвары, хотя и оказывали сопротивление в течение целого дня, были полностью разбиты римлянами,(4) и Марк в десятый раз был провозглашен императором.

18(1) Язиги прислали посольство и просили освободить их от некоторых из взятых ими на себя по договору обязательств; и им были предоставлены кое-какие уступки, с тем чтобы они не сделались совершенно враждебными. Впрочем, и раньше ни они, ни буры не желали стать союзниками римлян до тех пор, пока не получили от Марка заверений, что он непременно доведет войну до самого конца. Дело в том, что они боялись, что он, как и прежде, примирится с квадами и оставит их один на один с врагами, обитающими по соседству.

19(1) Марк принял посольства, прибывшие от чужеземных народов, однако отнесся ко всем не с одинаковой благожелательностью, но в зависимости от того, был ли кто из них достоин получить права гражданства, или освобождение от повинностей, бессрочные или временные льготы по уплате податей, или даже иметь постоянное содержание.(2) И поскольку язиги оказали ему наибольшее содействие, он освободил их от многих наложенных на них ограничений, точнее от всех, за исключением тех, что касались их совместных собраний и торговли, а также запрета пользоваться собственными лодками и занимать острова на Истре. Он также позволил им проходить через Дакию для общения с роксоланами всякий раз, когда наместник этой провинции даст им на то разрешение.

 

20(1) Что касается квадов и маркоманов, приславших посольства, то двадцать тысяч воинов, размещенных в крепостях во владениях обоих этих народов, не позволяли им ни пасти скот, ни возделывать землю, ни заниматься в безопасности чем-либо еще, но следили за тем, как они выдают находившихся у них перебежчиков и многочисленных пленников, при этом сами воины не подвергались никаким серьезным лишениям, так как имели и бани, и обилие всех необходимых припасов.(2) Поэтому квады, не желая терпеть у себя эти гарнизоны, предприняли попытку переселиться всем народом в пределы семнонов. Однако Антонин, заранее узнав об их намерении, преградил дороги и воспрепятствовал их уходу. Таким образом, это свидетельствует о том, что он хотел не завладеть их землей, но наказать этих людей.

21(1) Наристы, страдая от лишений, перебежали на нашу сторону сразу в количестве трех тысяч человек и получили землю на нашей территории.

 

33(4) И если бы Марк прожил подольше, он овладел бы всей этой страной; однако он скончался в семнадцатый день марта, но не от болезни, которой тогда страдал, а, как я узнал из достоверного источника, от злоумышления врачей, которые желали угодить Коммоду.34(1) Готовясь принять смерть, он поручил своего сына попечению воинов (ибо не желал, чтобы считали, будто тот ускорил его кончину), а военному трибуну, просившему назвать пароль, сказал: «Ступай к восходящему солнцу, ибо я уже клонюсь к закату». После его кончины в числе прочих почестей ему была установлена прямо в здании сената золотая статуя. Так Марк ушел из жизни.

(2) Марк отличался такой богобоязненностью, что в неприсутственные дни жертвоприношения совершал дома. Он обладал всеми возможными доблестями и правил лучше всех, кто когда-либо был у власти; и хотя не мог похвастаться телесной силой, закалил свое очень немощное тело, сделав его исключительно выносливым.(3) Большую часть своей жизни он посвятил делам милосердия; именно поэтому, по-видимому, и был им построен на Капитолии храм Милосердия, которому он, однако, дал необычное и прежде неизвестное имя. Сам он был далек от любых прегрешений и ни добровольно, ни против воли их не совершал, но к чужим прегрешениям, в особенности со стороны своей жены, он относился снисходительно и никогда их не выискивал и не наказывал за них.(4) Если же кто-то хорошо проявлял себя на каком-либо поприще, того он хвалил и использовал для этого дела, а на прочие его поступки не обращал внимания, говоря, что никому не дано сделать людей такими, какими хотелось бы их видеть, и поэтому приходится использовать их такими, какие они есть, там, где каждый из них способен послужить государству. То, что сам он всё делал без всякого притворства, но в силу своей доблести, не подлежит никакому сомнению.(5) Ибо, хотя он прожил пятьдесят восемь лет, десять месяцев и двадцать два дня, из коих немалую часть он был помощником Антонина, а сам был императором девятнадцать лет и одиннадцать дней, тем не менее от начала и до конца он оставался одним и тем же и ни в чем не изменился к худшему. Вот каким без преувеличения совершенным и чуждым всякой неискренности мужем он был.

 

35(1) Очень многим он был обязан своему образованию, ибо был искушен как в красноречии, так и в философских учениях: в первом его наставниками были Корнелий Фронтон и Клавдий Герод, а в философии — Юний Рустик и Аполлоний из Никомедии, которые оба преподавали Зеноново учение.(2) Поэтому-то очень многие изображали из себя философов, рассчитывая разбогатеть благодаря императору. Однако более всего своим возвышением Марк был обязан собственным природным качествам, ведь еще до общения с этими учителями он ревностно стремился к добродетели. Еще ребенком он производил на всех своих многочисленных родственников, влиятельных и богатых, столь приятное впечатление,(3) что все его любили; и после того как именно по этой причине Адриан принял его в свой род, он не возгордился, но, несмотря на свой юный возраст и имя Цезаря, преданнейшим образом служил Антонину на всем протяжении его правления и, нисколько не тяготясь, выказывал уважение другим выдающимся мужам.(4) Самых достойных из них он, прежде чем посетить своего отца, радушно приветствовал в доме Тиберия, где жил, и при этом не только не облачался в пышный наряд, подобающий его сану, но вообще одевался как частный человек и принимал посетителей в тех же покоях, где спал. Многих он навещал, когда они болели, и никогда не упускал возможности посетить своих наставников.(5) Он всегда носил темный плащ, если только не отправлялся куда-нибудь, сопровождая своего отца, и никогда не пользовался лично для себя факелоносцем для освещения пути. Назначенный предводителем всаднического сословия, он приходил на форум вместе с остальными всадниками, хотя и был Цезарем. (6) Его, таким образом, отличало особое врожденное благородство, которому еще больше достоинства придавала его образованность. Он всегда ревностно отдавался занятиям как греческим и латинским красноречием, так и философией, даже после того, как стал уже зрелым мужем и жил в ожидании императорской власти.36(1) Еще до того, как он получил имя Цезаря, ему приснилось, что он имеет плечи и руки из слоновой кости и пользуется ими совершенно так же, как и прочими своими членами.

 

(2) Из-за непрерывных и весьма усердных занятий он изрядно ослабел телом, хотя поначалу отличался такой силой, что упражнялся в тяжелом вооружении и на охоте поражал с коня диких кабанов; не только в ранней юности, но и позже он большинство писем своим близким друзьям писал собственноручно.(3) Однако на его долю не выпало того счастья, коего он заслуживал, ибо он не отличался телесным здоровьем и на протяжении почти всего своего правления сталкивался с неисчислимыми бедствиями. Я же, однако, скорее именно поэтому и удивляюсь ему, поскольку среди стольких ужасных и небывалых событий он и сам остался в живых, и сохранил державу.(4) Только одна вещь не позволила ему достичь счастья, а именно то, что, воспитав своего сына и дав ему насколько возможно лучшее образование, он совершенно в нем разочаровался. Но об этом речь будет дальше; ибо история наша теперь переходит от золотого царствования к царству железа и ржавчины, каким оказалось в то время государство римлян.

ФРАГМЕНТЫ

В связи с этим он не вымогал деньги с подвластных народов; как-то раз, оказавшись ввиду военной угрозы в затруднительном положении, он не стал ни выдумывать новых податей, ни обращаться к кому бы то ни было за деньгами, но выставил на форуме все дворцовые сокровища, а также всевозможные украшения, принадлежавшие его жене, и убеждал покупать кому что угодно. Собранные таким образом деньги он выплатил воинам. Впоследствии, приобретя благодаря одержанной победе гораздо большие средства, он объявил, что любой из тех, кто что-то купил из императорского имущества, может при желании вернуть купленное и получить назад его стоимость. Некоторые так и поступили, однако большинство отказалось; и он никого не принудил вернуть ему приобретенные вещи.

 

Когда во время войны государственная казна оказалась исчерпанной, Марк Антонин не стал учинять новых денежных поборов, не установленных обычаем, но отнес на форум все императорские украшения и продал их за золото. После же того как волнения варваров были подавлены, он возместил стоимость купленного тем, кто добровольно вернул принадлежавшие императору предметы, а тех, кто не пожелал это сделать, не стал принуждать.

ЭПИТОМА КНИГИ LXXIII

LXXII 1(1) Он Коммод не был коварным от природы, но, напротив, как и любой из людей, был рожден незлобивым, однако из-за своего простодушия, а вдобавок и боязливости стал рабом своих приятелей и их стараниями, по неведению, вначале был уведен с лучшего пути, а затем дошел до разнузданных и кровожадных привычек, которые стали его натурой.(2) Мне кажется, что Марк и это предвидел со свойственной ему проницательностью. Коммоду было девятнадцать лет, когда умер его отец, оставив ему многочисленных опекунов из числа лучших сенаторов. Пренебрегая их советами и назиданиями, он, заключив перемирие с варварами, устремился в Рим, поскольку терпеть не мог тяжелых трудов и всей душой жаждал беззаботной жизни в Городе.

2(1) Маркоманы больше не имели столь много пищи и мужчин из-за множества смертей и непрерывных бедствий, которые постигали их землю. Поэтому они отправили к нему послами двух человек из первых людей и еще двоих, ниже их по положению, просить мира.(2) И Коммод, хотя и легко мог уничтожить маркоманов, заключил с ними договор, поскольку терпеть не мог тяжелых трудов и жаждал беззаботной жизни в Городе. Помимо тех условий, на которых договорился с ними его отец, он поставил им новые: выдать ему перебежчиков и вернуть пленников, которых они захватили после предыдущего соглашения, а также уплачивать ежегодную дань в виде определенного количества зерна (от чего он позже их освободил).(3) Кроме того, он получил от них кое-какое оружие и воинов — тринадцать тысяч от квадов и меньшее количество от маркоманов, за что разрешил им не поставлять контингенты ежегодно.(4) Сверх того он потребовал, чтобы они не устраивали сходки часто и в разных местах, а собирались бы раз в месяц в одном и том же месте и в присутствии римского центуриона, а также чтобы они не воевали с язигами, бурами и вандилами. На этих условиях он заключил мир и покинул все сторожевые укрепления в их земле по ту сторону от установленной пограничной полосы.

 

3(1) Коммод даровал мир бурам, когда они отправили к нему послов. Прежде он не шел на это, хотя и получал от них многократные просьбы, потому, что они были очень сильны и хотели не мира, а временного перемирия, чтобы хорошо подготовиться к дальнейшему противоборству. (2) Теперь же, когда они были истощены, он заключил с ними мирный договор, взяв заложников и возвратив множество пленных, которые были взяты бурами, а также пятнадцать тысяч, захваченных прочими. Остальных он заставил дать клятву, что они никогда не будут ни селиться, ни пасти скот на той части своей земли, которая находится на расстоянии ближе сорока стадиев от Дакии.(3) Когда же и двенадцать тысяч даков, живших вдоль границы, были изгнаны из родных мест и собирались идти на помощь остальным, тот же самый Сабиниан отвлек их от этого намерения, пообещав, что им будет предоставлена земля в нашей Дакии.

 

4(1) Коммод допускал немало постыдных поступков и убил великое множество людей. Многократно против него затевались заговоры, и сам он убил великое множество людей, мужчин и женщин, одних — открыто, других — тайно, с помощью ядов; можно сказать, он уничтожил всех, кто достиг высокого положения при его отце и при его собственном правлении,(2) кроме Помпеяна, Пертинакса и Викторина, которых по непонятной причине он оставил в живых. Я рассказываю об этом, как и обо всем остальном, уже не с чужих слов, а на основании собственных наблюдений. По прибытии в Рим Коммод обратился к сенату с речью, в которой, среди прочей пустой болтовни и разных похвал в свой собственный адрес, он рассказал и о том,(3) как он однажды спас отца, вытащив его из глубокой трясины, куда тот свалился с коня. Вот такие-то речи он и произносил самым торжественным образом.(4) Когда Коммод входил в амфитеатр, к нему со злым умыслом подступился Клавдий Помпеян, который в тесном проходе поднял меч и сказал: «Смотри, вот что послал тебе сенат». Этот человек некогда был помолвлен с дочерью Луциллы, но любовную связь имел и с ней, и с матерью девушки.(5) Благодаря этому он завел приятельские отношения с Коммодом, так что и пировал вместе с ним, и был его сотоварищем в юношеских забавах. А Луцилла, которая ни скромностью, ни благоразумием не отличалась в лучшую сторону от своего брата Коммода, ненавидела своего мужа Помпеяна. Потому-то она и убедила его совершить нападение на Коммода и не только погубила мужа, но и сама погибла, будучи изобличена.

(6) Коммод казнил и Криспину, разгневавшись на нее из-за какого-то прелюбодеяния. Еще до казни обе женщины были отправлены в ссылку на остров Капрею.

 

Была некая Марция, любовница Квадрата, одного из казненных в то время, а спальником у него служил Эклект. У Коммода этот Эклект стал опять же спальником, а Марция — любовницей. Позднее она стала сожительницей Эклекта.(7) Она своими глазами видела, как они оба погибли насильственной смертью. Передают, что она была ревностной приверженицей христиан и оказывала им множество благодеяний, поскольку у Коммода она могла добиться чего угодно.

5(1) Коммод казнил также Сальвия Юлиана и Таррутения Патерна, внесенного в число консуляров, а вместе с ними и других людей, в том числе одну женщину благородного происхождения. Хотя Юлиан мог сразу же после смерти Марка предпринять против Коммода всё, что угодно,(2) поскольку пользовался исключительной славой, стоял во главе большого войска и воины были на его стороне, он всё же не захотел затевать переворот, будучи порядочным человеком и питая самые добрые чувства к Марку даже после его смерти. А Патерн, если бы он действительно составил заговор против Коммода, в чем его обвинили, легко мог бы убить его в то время, когда еще начальствовал над преторианцами, но не сделал этого.

 

(3) Кроме того, Коммод предал смерти двух Квинтилиев, Кондиана и Максима. Дело в том, что они пользовались великой славой благодаря своей образованности, военному искусству, единодушию и богатству, и как раз из-за присущих им достоинств они попали под подозрение: ведь если они и не замышляли переворот, то уж точно были недовольны положением дел.(4) И таким образом, они как жили вместе, так вместе и умерли, а с ними и сын одного из них. Братья относились друг к другу с исключительной любовью и никогда не расставались, даже занимая государственные должности. Имея большие доходы, они стали чрезвычайно богатыми, и обязанности по должности исполняли вместе, сидя рядом друг с другом.

 

6(1) Секст Кондиан, сын Максима, отличался природными способностями и образованностью. Когда он узнал, что и ему вынесен смертный приговор, то выпил заячьей крови (в это время он находился в Сирии), после чего вскочил на коня и нарочно упал с него, извергнув изо рта кровь, как будто свою собственную. Его подняли и отнесли в его жилище, словно уже умирающего.(2) После этого он исчез, а в гроб вместо него положили и сожгли тушу барана. Впоследствии он, постоянно меняя внешность и одежду, скитался, переходя из одного места в другое. Когда же об этом распространились слухи (ведь невозможно, чтобы такое дело долго оставалось в тайне), повсюду был устроен самый тщательный розыск (3) и многих людей постигла кара: одних — за то, что были похожи на него, других — за то, что они якобы являлись его соумышленниками или где-то предоставляли ему укрытие. А еще большее количество людей, которые, пожалуй, никогда и в глаза его не видели, было лишено имущества.(4) Что же до него самого, то никому не известно, был ли он убит на самом деле (ведь в Рим много раз привозили то одну, то другую голову, якобы принадлежавшую ему) или ему удалось скрыться. После смерти Коммода другой человек осмелился выдавать себя за Секста и притязал на возвращение ему его богатств и званий. Многие люди расспрашивали его о разных вещах, и он остроумно выходил из положения,

(5) пока Пертинакс не спросил его о чем-то греческом, так как в этой области Секст обладал глубокими познаниями. Вот тут-то он совсем растерялся, будучи не в силах даже понять, о чем идет речь. Так выяснилось, что этот человек, походивший на Секста внешностью благодаря природе и всем остальным благодаря навыку, не был наделен его ученостью.

 

7(1) Я сам присутствовал при этом и всё слышал. Видел я и кое-что иное. Есть в Киликии, в городе Малле, оракул Амфилоха, который посылает людям прорицания в сновидениях. Получил от него пророчество и Секст, который запечатлел его с помощью рисунка следующим образом: на табличке он изобразил ребенка, который душит двух змей, и льва, преследующего молодого оленя.(2) Я тогда был с отцом, который управлял Киликией, и не мог разгадать смысла этих изображений, пока не узнал, что братья Квинтилии были неким образом удушены Коммодом, который позже стал подражать Гераклу, подобно тому, как и сам Геракл еще во младенчестве задушил змей, подосланных к нему Герой (а ведь Квинтилиев и в самом деле удавили). Секст же стал беглецом, преследуемым более сильным врагом.

 

(3) Для моего сочинения оказалось бы крайне неподходящим, если бы я подробно стал писать по очереди о каждом из тех, кого умертвил Коммод, о том, сколь многих людей он предал смерти или из-за ложных доносов, или из-за неоправданных подозрений, или из-за прославленного богатства, или из-за благородного происхождения, или же из-за каких-либо иных отличительных качеств.

 

(4) Коммод предоставлял в самом Риме много доказательств своего богатства, но намного больше — своей тяги к прекрасному. Бывало, что он даже совершал кое-что полезное для общества. Так, однажды от него бежал Манилий, который был связан с Кассием, а у Коммода ведал его латинской перепиской и пользовался при нем большим могуществом. Когда Манилий был пойман, Коммод не пожелал его выслушать, хотя тот обещал дать показания о многих вещах, и сжег все его бумаги не читая.

 

8(1) В его правление было также несколько войн с варварами, живущими за Дакией; в этих войнах стяжали себе славу Альбин и Нигер, которые позднее сражались против императора Севера. Однако самая большая война разразилась в Британии. Когда на этом острове местные племена перешли через стену, отделяющую их от римских войск, и натворили немало зла, испугавшийся Коммод послал против них Ульпия Марцелла.(3) Этот человек, муж сдержанный и неприхотливый, во время военных действий ни в еде, ни в чем другом не отличался от простых воинов, однако становился всё более заносчивым и надменным. В отношении денег он славился своей неподкупностью, но не отличался приятным или дружелюбным обхождением.(4) Всех прочих полководцев он превзошел своей неусыпной бдительностью и, желая, чтобы и все окружавшие его находились в готовности круглые сутки, почти каждый вечер писал приказы на двенадцати табличках, наподобие тех, которые изготовляют из липовых дощечек, предписывая, чтобы каждая из них была вручена разным людям в разное время, чтобы подчиненные, полагая, что военачальник никогда не спит, и сами не посвящали сну столько времени, сколько им хотелось. Дело в том, что он и от природы был наделен способностью бороться со сном, и еще больше развивал в себе это качество путем воздержания от пищи.

 

(5) Он всеми способами крайне ограничивал себя в еде, в том числе и тем, что во избежание пресыщения хлебом посылал за ним в Рим, и не потому, что не мог есть местный хлеб, а для того, чтобы хлеб попадал ему на стол настолько черствым, чтобы он мог съесть ни кусочком больше, чем было совершенно необходимо. Ведь у него были больные десны, которые быстро начинали кровоточить от черствого хлеба. Эти свои способности он еще и старался изображать в преувеличенном виде, чтобы, насколько это возможно, казаться человеком, который не нуждается во сне.(6) Вот каков был Марцелл, который жестоко расправился с варварами в Британии, а затем и сам из-за присущей ему доблести чуть было не пал жертвой Коммода, однако всё же избежал казни.

 

9(1) Случилось так, что Перенний, который начальствовал над преторианцами после Патерна, погиб в результате солдатского мятежа. Дело было в том, что Коммод, целиком посвятивший себя состязаниям колесниц и всяким беспутным занятиям, можно сказать, вообще не выполнял никаких государственных обязанностей, и Перенний, будучи вынужден заниматься не только военными, но и всеми прочими делами, управлял государством.(2) Соответственно и воины, когда происходило что-то, что им было не по нраву, возлагали вину на Перенния и таили против него злобу.

 

(2) В Британии воины избрали императором легата Приска, однако тот отказался со следующими словами: «Из меня император такой же, какие из вас солдаты».(2) Зачинщики беспорядков в Британии, получив выговор за мятежное поведение (а они действительно не успокаивались, пока их мятеж не прекратил Пертинакс), выбрали из своей среды полторы тысячи копейщиков и отправили их в Италию.(3) Когда те, не встретив никакого сопротивления, подошли близко к Риму, Коммод выехал им навстречу и спросил: «Что это значит, соратники? С какой целью вы явились?» Они отвечали: «Мы пришли потому, что Перенний злоумышляет против тебя, чтобы провозгласить императором своего сына». Коммод поверил им, помимо прочего, еще и потому, что его склонял к этому Клеандр, которому Перенний не позволял творить всё, что тот хотел, и который его люто ненавидел.(4) Коммод выдал префекта на расправу тем самым солдатам, которыми тот командовал, не осмелившись пренебречь требованиями полутора тысяч воинов, хотя преторианцев в его распоряжении было во много раз больше. Воины подвергли Перенния истязаниям и зарезали его, а вместе с ним погибли также его жена, сестра и двое сыновей.10(1) Так был убит Перенний, который нисколько не заслуживал такой участи ни по своим личным качествам, ни ради пользы всей Римской империи, если только не считать того, что он, движимый жаждой власти, стал главным виновником гибели своего коллеги Патерна. Что касается личных дел, то он никогда не стремился к славе или богатству, но вел самый бескорыстный и разумный образ жизни, а Коммоду и его власти он обеспечивал полную безопасность.

 

(2) Коммод полностью предался удовольствиям, посвятив себя гонкам на колесницах, а государственным обязанностям не уделял ни малейшего внимания, но даже если бы он и был ими озабочен, то не смог бы исполнять их из-за своего изнеженного нрава и неопытности.

 

А императорские вольноотпущенники во главе с Клеандром после смерти Перенния стали творить всевозможное зло — продавать всё, за что можно было выручить деньги, глумиться над людьми и бесчинствовать.

 

Основную часть своей жизни Коммод посвящал развлечениям, лошадям, звериным травлям и гладиаторским боям.(3) В самом деле, помимо того, что он устраивал дома, Коммод и на глазах народа часто убивал и множество людей, и многих животных. Так, в течение двух дней подряд он один, своими собственными руками прикончил пятерых гиппопотамов и двух слонов, а вдобавок убил несколько носорогов и жирафа. О таких-то вещах и написано у меня на протяжении всего рассказа о его правлении.

 

11(1) Викторину, префекту Города, воздвигли статую. Он умер не от чьего-то злого умысла, а при следующих обстоятельствах. Когда появились настойчивые слухи и, можно сказать, многочисленные рассказы о его гибели, Викторин набрался смелости и явился к Переннию со словами: «Говорят, вы хотите меня убить. Так что же вы медлите? Зачем тянуть с этим, если вы можете это сделать уже прямо сегодня?»(2) Даже после этого ему никто не причинил никакого вреда, но он сам покончил с собой, хотя при Марке он был в почете как один из самых выдающихся людей, а благородством души и ораторским искусством не уступал никому из своих современников. И в самом деле, я приведу два примера, которые полностью обнаружат его характер.(3) Однажды, когда он был наместником Германии, он вначале попытался в частном разговоре у себя дома убедить своего заместителя не брать взяток, но когда тот его не послушал, Викторин взошел на трибунал и, повелев через глашатая установить тишину, поклялся в том, что он сам никогда не брал взяток и никогда не будет.(4) Затем он предложил и заместителю произнести такую же клятву, а когда тот не захотел запятнать себя клятвопреступлением, Викторин приказал ему сложить с себя власть. Позднее, будучи наместником Африки, он уже не стал использовать этот способ в отношении одного из своих сотрудников, замешанного примерно в тех же делах, а просто посадил его на корабль и отослал в Рим. 12(1) Вот каким человеком был Викторин. А Клеандр, который после Перенния стал наиболее могущественным человеком, когда-то был продан вместе с группой других рабов и доставлен с ними в Рим, чтобы работать там грузчиком. С течением времени он сделал такую карьеру, что стал спальником у самого Коммода, женился на любовнице императора Дамостратии (2) и убил Саогера из Никомедии, который до него занимал эту почетную должность, а также и многих других людей. Этот Саогер в свое время тоже обладал немалым могуществом, и благодаря ему и жители Никомедии получили от сената право проводить праздники в честь Коммода и основать ему храм.(3) Теперь же Клеандр, высоко вознесенный Фортуной, раздавал и продавал сенаторские звания, командные посты в армии, должности наместников и прокураторов, в общем, всё, что угодно. И некоторые становились сенаторами, уже потратив на это всё свое состояние; в частности, о Юлии Солоне, человеке совершенно неприметном, говорили так: лишившись всего имущества, он был сослан в сенат.(4) Помимо этого, Клеандр назначил на один год двадцать пять консулов, чего никогда не бывало ни прежде, ни позже; среди них был и Север, который потом стал императором.(5) Таким образом, деньги Клеандр собирал отовсюду и скопил их столько, сколько никогда не было ни у кого из носивших звание спальника. Немалую часть своих доходов он, впрочем, отдавал Коммоду и его любовницам, а изрядную часть тратил на строительство домов, бань и других сооружений как для частных лиц, так и для городов.

 

13(1) Но и этот Клеандр, достигнув подобного величия, внезапно пал и погиб в бесчестии. Убит он был, однако, не воинами, как Перенний, а народом.(2) Возникла нехватка хлеба, сама по себе очень серьезная, но ее намеренно и значительно усугубил заведующий хлебным снабжением Папирий Дионисий с той целью, чтобы римляне сочли главным виновником Клеандра, запятнанного кражами, возненавидели его и убили.(3) Так и произошло. Шли какие-то конные состязания, и, когда должен был начаться седьмой забег, в цирк вбежала толпа детей под предводительством какой-то девушки высокого роста и грозного вида, которую позднее, под впечатлением того, что произошло далее, стали считать божеством.(4) Дети хором стали выкрикивать ужасные проклятия, а народ, подхватив их слова, тоже поднял крик, не упуская ни одного из известных ругательств. В конце концов, люди стали спрыгивать со зрительских мест и бросились к Коммоду, который в это время находился в Квинтилийском предместье, выкрикивая в адрес императора самые добрые пожелания, а Клеандра осыпая проклятиями. Клеандр послал против них отряд воинов, которые убили и ранили несколько человек.(5) Впрочем, это не сдержало толпу, которая, напротив, стала напирать с еще большей силой, набравшись смелости при виде соотношения своей собственной численности и сил преторианцев. Когда они приблизились к Коммоду, которому до этого еще никто не объяснил, что происходит, к императору обратилась та самая Марция, жена Квадрата, и рассказала ему суть дела. (6) Коммод был настолько напуган (он и вообще-то был ужасным трусом), что немедленно приказал убить Клеандра и его ребенка, который был вскормлен буквально на руках императора. Мальчика умертвили, ударив оземь, а тело Клеандра подхватили римляне и поволокли его по земле, истязая уже мертвого. Голову его на шесте пронесли по всему городу. Они убили и несколько других людей из числа самых влиятельных приспешников Клеандра.

 

14(1) Коммод, сделав передышку в своих развлечениях и состязаниях, обратился к убийствам и стал истреблять выдающихся людей. Среди них оказались и префект Юлиан, которого даже при всем народе Коммод обнимал, целовал и называл отцом, и Юлий Александр, вина которого заключалась в том, что он поразил дротиком льва, сидя на коне. (2) Этот последний, узнав о приходе убийц, ночью всех их перебил сам, затем расправился со всеми своими врагами в Эмесе, откуда он был родом, после чего вскочил на коня и помчался к варварам.(3) И ему удалось бы бежать, если бы он не взял с собой мальчика, своего любимца. Сам он был превосходным наездником, но не смог заставить себя бросить уставшего отрока, и когда их настигли, то убил и его, и себя. Казнен был по указанию Коммода и Дионисий, тот самый, который ведал хлебным снабжением.

 

К тому же началась моровая язва, самая ужасная из тех, о которых я знаю. Действительно, в Риме нередко умирало и по две тысячи человек в день.(4) Многие, и не только в Городе, но и, можно сказать, во всей империи, погибали также от рук злодеев, которые смазывали маленькие иглы какими-то ядовитыми веществами и с их помощью отравляли людей, получая за это плату. То же самое некогда происходило и при Домициане.

 

15(1) Смерть этих людей прошла незамеченной, потому что для римлян опаснее всех болезней и любых преступлений был Коммод. Помимо всего прочего, они вынуждены были все те почести, которыми удостоили его отца из чувства признательности, теперь даровать и сыну, испытывая страх и повинуясь приказу.(2) А он распорядился, чтобы и сам Рим стали называть Коммодовым, и легионы Коммодовыми, и тот день, в который состоялось голосование об этом, отныне именовался бы Коммодиями. Себе самому он присвоил множество почетных имен, в том числе имя Геракла. Рим он переименовал в «Бессмертную счастливую колонию обитаемого мира», поскольку желал, чтобы его считали устроителем этого поселения. (3) Ему также была воздвигнута золотая статуя весом в тысячу фунтов, изображавшая его вместе с быком и коровой. Наконец, и все месяцы были переименованы в его честь, так что теперь их перечисляли так: амазоний, непобедимый, счастливый, благочестивый, луций, элий, аврелий, коммод, август, гераклии, римским, преодолевающий.(4) Дело в том, что он присвоил себе разные имена в разное время, а Амазонием и Преодолевающим называл себя постоянно, чтобы подчеркнуть, что он намного превосходит всех остальных людей во всех отношениях. Вот каким небывалым безумием был охвачен этот негодяй.(5) А письма сенату он составлял следующим образом: «Император Цезарь Луций Элий Аврелий Коммод Август, Благочестивый, Счастливый, Сарматский, Германский, Великий Британский, Умиротворитель Вселенной, Непобедимый, Римский Геракл, Верховный Понтифик, Носитель трибунской власти в восемнадцатый раз, Император в восьмой раз, Консул в седьмой раз, Отец Отечества, консулам, преторам, трибунам и счастливому Коммодову сенату желает здравствовать».(6) Множество статуй было установлено ему и в обличье Геракла. Было также постановлено, чтобы его время называлось «Золотым веком» во всех документах без исключения.

 

16(1) Однажды этот «Золотой», этот «Геракл», этот «бог» (ведь его называли даже и так) внезапно после полудня примчался в Город из предместья и устроил тридцать конных забегов в течение двух часов. В немалой степени именно из-за таких расходов у него стали кончаться деньги.(2) Конечно, он любил раздавать подарки и много раз выдавал народу по сто сорок денариев на человека, но основную часть денег всё же тратил на описанные выше цели. Поэтому-то он и стал предъявлять обвинения и женщинам, и мужчинам, предавая казни одних и продавая жизнь другим за их имущество.(3) В конце концов он повелел, чтобы мы, наши жены и дети вносили ему каждый по два золотых ежегодно в день его рождения, наподобие жертвы первых плодов, а от сенаторов во всех других городах он потребовал по пять денариев. Однако и из этих денег он ничего не сберег, но все бессовестно растратил на зверей и гладиаторов.

 

17(1) На людях он никогда не правил колесницами, разве только в безлунную ночь: хотя ему и хотелось показать это свое искусство народу, он всё же стыдился быть замеченным за этим занятием. Зато в своих домашних угодьях он непрерывно гонял на колесницах, нарядившись в светло-зеленую одежду возницы.(2) Зверей у себя дома он убивал множество, но то же самое делал и на глазах народа. К тому же он участвовал и в гладиаторских боях, причем дома даже убивал кое-кого из своих противников (иным он во время схватки накоротке, притворившись, что хочет срезать прядь волос, отрезал носы, уши или что-то другое), а на глазах народа сражался без железного оружия и без пролития человеческой крови.(3) Надевал он, перед тем как войти в амфитеатр, шелковую тунику с рукавами, белую, расшитую золотом (и в таком-то виде мы его приветствовали!), а входя, облачался в плащ, весь пурпурного цвета и блистающий золотом, скроенный по фасону греческой хламиды, надевал венец, сделанный из золота и индийских камней, и брал жезл глашатая, такой же, как у Меркурия.(4) Что же касается львиной шкуры и палицы, то на улице их несли перед ним, а в амфитеатрах клали на позолоченное кресло, невзирая на то, присутствовал он или отсутствовал. В амфитеатр он входил в облике Меркурия, но, сбросив всё остальное, принимался за дело только в тунике и босиком.

 

18(1) В первый день он в одиночку убил сотню медведей, бросая в них дротики сверху, из-за ограды. Дело в том, что через весь амфитеатр были проведены наискосок две прочные стены, которые поддерживают перекрывающие их трибуны вокруг арены и пересекаются ровно посередине, чтобы в животных, разделенных по отсекам, отовсюду легко можно было попасть дротиком, бросая его с близкого расстояния.(2) Утомившись в середине этого сражения, он взял у женщины кубок со сладким охлажденным вином, сделанный в форме палицы, и выпил его залпом. При этом тут же и народ, и все мы закричали то, что обычно восклицают на пирах: «Будь здрав!»

(3) И пусть никто не считает, что я принижаю достоинство истории, если описываю такие вещи. Действительно, в других местах я воздержался бы от описания этого, но поскольку главным героем был император, а я там присутствовал, все видел, слышал и сам подавал голос, то я посчитал уместным ничего не скрывать, но, напротив, рассказать будущим поколениям даже об этом, словно об одном из величайших и важнейших событий.(4) И вообще обо всем, что происходило в мое время, я буду рассказывать подробнее и затейливее, чем о предыдущих событиях, и потому, что сам был их свидетелем, и потому, что не знаю никого другого, кто смог бы, подобно мне, изложить в сочинении, достойном внимания, столь тщательное описание всего этого.

 

19(1) Итак, вот что произошло в первый день. В следующие же дни Коммод, спустившись с возвышения на арену амфитеатра, стал теперь убивать домашний скот, умерщвляя всех животных, которые или сами подходили к нему, или были приведены, или были доставлены в сетях; также он прикончил тигра, гиппопотама и слона.(2) Совершив это, он удалился, но позднее, после полуденной трапезы, принял участие в гладиаторских боях. Он упражнялся в роли и выступал в вооружении так называемого секутора, держа щит в правой руке, а деревянный меч — в левой; он очень гордился даже тем, что был левшой.(3) Против него выходил какой-нибудь атлет или гладиатор, вооруженный палкой; иногда соперника себе вызывал он сам, а иногда ему выбирал его народ. В этом отношении, как и во всех прочих, он держал себя наравне с остальными гладиаторами, если не считать того, что они выступают за небольшое жалованье, а Коммоду каждый день выдавали по двести пятьдесят тысяч денариев из средств, предназначенных для оплаты гладиаторских боев.(4) Когда он сражался, рядом с ним находились префект Эмилий Лет и спальник Эклект, которых он, закончив тренировочный бой и, разумеется, одержав победу, целовал прямо через шлем, не снимая вооружения. После этого начинали сражаться и прочие гладиаторы. В первый день их расставлял по парам он сам, спустившись на арену в полном облачении Меркурия, с позолоченным жезлом, и взойдя на возвышение, опять-таки позолоченное. Мы принимали это за некое предзнаменование.(5) Затем он поднимался наверх, садился на свое обычное кресло и уже оттуда досматривал оставшуюся часть представления вместе с нами. Теперь происходившее уже не напоминало детские игры, поскольку погибало великое множество людей. Однажды какие-то бойцы не торопились наносить смертельные удары, и тогда он приказал, чтобы их связали друг с другом и чтобы они сражались все сразу.(6) Затем связанные между собой гладиаторы стали биться попарно, но некоторые убивали не своего соперника, а кого-то другого, на кого они наталкивались из-за тесноты в многолюдной толпе.

 

20(1) Подобного рода игрища в общем и целом продолжались четырнадцать дней. Пока сражался Коммод, мы все, сенаторы и всадники, вместе исправно посещали амфитеатр, и только старик Клавдий Помпеян ни разу не пришел сам, а посылал сыновей. Он решительно отказался от посещения игр, предпочитая быть убитым за это, только бы не видеть императора, сына Марка, творящего такие вещи.(2) Ведь мы, помимо прочего, восклицали всё, что нам было приказано, в том числе постоянно кричали следующее: «Ты повелитель, ты первый, ты самый счастливый изо всех! Ты побеждаешь, и ты будешь побеждать! С незапамятных времен победитель ты, о Амазоний!» Что же касается остальной части народа, то многие вообще не посещали амфитеатр, а некоторые уходили, едва взглянув на это зрелище, отчасти из стыда по поводу происходящего, отчасти из страха, так как прошел слух, что Коммод захочет расстрелять сколько-то зрителей из луков, подражая Гераклу, который убил стрелами стимфалийских птиц.(3) И ведь в это верили, ибо однажды он собрал всех бывших в городе увечных, которые лишились ног из-за болезни или какого-то другого несчастья, прикрепил к их коленям некое подобие змеиных хвостов и, выдав им губки, чтобы они бросали их вместо камней, перебил их ударами дубины, изображая, что победил гигантов.

 

21(1) Этот страх разделяли все, в том числе и мы. В отношении нас, сенаторов, Коммод совершил такой поступок, который дал нам немалый повод ожидать смерти. Убив страуса и отрубив ему голову, он подошел туда, где сидели мы, в левой руке держа голову страуса, а в правой — поднятый меч, обагренный кровью.(2) Не говоря ни слова, он кивнул головой и оскалил зубы, показывая, что и с нами сделает то же самое. И многие тут же погибли бы от его меча, рассмеявшись ему в лицо (ведь нам хотелось смеяться, а не скорбеть), если бы не лавровые листья, которые я, сорвав с моего венка, стал жевать сам и предлагать их пожевать соседям, чтобы непрерывное движение наших челюстей скрыло бы признаки смеха.

 

(3) После такого-то происшествия он приободрил нас своим предписанием явиться в амфитеатр, когда он снова собирался участвовать в гладиаторском представлении, в одеянии всадников и в дорожных плащах, чего мы никогда не делаем, посещая амфитеатр, кроме как по случаю кончины кого-то из императоров. К тому же в последний день представлений его шлем унесли через те ворота, через которые проносят мертвых. Благодаря этому всем без исключения стало совершенно ясно, что нам предстоит от него избавиться.

 

22(1) И он на самом деле умер, а точнее был убит, очень скоро. Дело в том, что Лет и Эклект, удрученные его поведением, а к тому же и напуганные, так как он произносил в их адрес угрозы, когда они мешали ему вести себя подобным образом, составили против него заговор.(2) Дело было так. Коммод захотел убить обоих консулов, Эруция Клара и Сосия Фалькона, и в новогодний день в звании «консула и секутора» выйти из гладиаторской казармы. Ведь там самая первая комната принадлежала ему, словно он был одним из них.(3) И пусть никто не сомневается в этом. Он и на самом деле, отрезав голову у Колосса и приделав вместо нее свою собственную, вручив статуе дубину и положив у ее ног бронзового льва, чтобы походить на Геракла, сделал на ней надпись, в которой ко всем уже названным своим титулам добавил следующие: «Перворазрядный секутор, единственный левша, победивший двенадцать (если я не ошибаюсь) раз по тысяче соперников».

 

(4) При этих обстоятельствах Лет с Эклектом и подготовили покушение на него, поделившись своим замыслом с Марцией. В последний день года, ночью, когда все люди были заняты празднованием, они с помощью Марции дали ему яд в говядине.(5) Однако благодаря вину и баням, в чем он никогда не знал меры, Коммод не умер сразу, но изрыгнул часть съеденного и поэтому заподозрил, что именно ему дали. Когда он разразился угрозами, они подослали к нему некоего Нарцисса, атлета, и тот удавил его во время купания.

 

(6) Такой конец настиг Коммода после двенадцати лет, девяти месяцев и четырнадцати дней правления. Прожил он тридцать один год и четыре месяца, и на нем закончилась императорская династия настоящих Аврелиев.

 

23(1) За этим последовали войны и великие неурядицы в государстве, составить описание которых меня побудило следующее. Я написал и опубликовал небольшую книгу о вещих снах и знамениях, которые внушили Северу надежду достичь императорской власти,(2) и отправил ее Северу, а тот, прочитав ее, ответил мне большим и похвальным письмом. Это послание я получил уже поздним вечером, а затем лег спать, и во сне божество повелело мне написать историю. Поэтому я и составил сочинение о тех событиях, на которых сейчас остановился.(3) А поскольку оно очень понравилось и всем остальным, и самому Северу, мне захотелось написать обо всем прочем, что касается римлян. По этой причине я решил не оставлять упомянутое сочинение в виде отдельной книги, а включить его в эту работу, чтобы в одном-единственном историческом труде было сделано и осталось после меня описание всех событий с самого начала и до того момента, который будет угодно назначить Судьбе.(4) Эта богиня укрепляет меня в намерении писать историю: когда меня охватывает робость или нерешительность, когда я устаю и готов все бросить, она внушает мне свою волю через сны, подавая мне прекрасные надежды на то, что в будущем моя история сохранится и никогда не поблекнет. В ней я, кажется, обрел строгую надзирательницу над тем, какую жизнь я веду, и поэтому я посвятил себя этой богине.(5) Я десять лет собирал сведения обо всех деяниях римлян с самого начала и до кончины Севера и еще двенадцать лет писал свою работу. Что касается последующих событий, то о них тоже будет написано, вплоть до того момента, до которого мне удастся довести мою работу.

 

24(1) Перед смертью Коммода были следующие знамения. Над Капитолием летало много орлов зловещего вида, а крики их никак не предвещали, что предстоят мирные времена; и филин ухал оттуда же; и пожар, занявшийся ночью в чьем-то жилище, достиг храма Мира и распространился на склады египетских и аравийских товаров,(2) а затем, поднявшись с новой силой, охватил императорский дворец, уничтожив его значительную часть, так что погибли почти все государственные документы. Из этого с особенной ясностью вытекало, что зло не остановится в Городе, а распространится по всей обитаемой земле, находящейся под властью Рима.(3) Ведь потушить этот пожар оказалось не в человеческих силах, хотя очень многие жители и воины носили воду, и сам Коммод прибыл из предместья и ободрял их. Только тогда, когда огонь уничтожил всё, что оказалось в его власти, он истощил самого себя и погас.

ЭПИТОМА КНИГИ LXXIV

LXXIV 1(1) Пертинакс принадлежал к числу благородных и достойных людей, но правил очень короткое время, а затем был умерщвлен воинами. Пока еще не было известно о том, что случилось с Коммодом, к Пертинаксу пришли люди Лета и Эклекта и сообщили о содеянном. Они охотно избрали его благодаря его достоинствам и положению.(2) Повидавшись с ними и выслушав их, Пертинакс отправил самого доверенного из своих товарищей, чтобы тот своими глазами увидел тело Коммода. Когда же тот подтвердил рассказ о содеянном, Пертинакс был тайно доставлен в военный лагерь. Воины пришли в смятение, но затем Пертинакс благодаря присутствию сторонников Лета и щедрым обещаниям (а он заявил, что выдаст каждому по три тысячи денариев) привлек их на свою сторону.(3) И они оставались бы в совершенно мирном настроении, если бы в конце своей речи он не произнес что-то вроде следующего: «Есть, о соратники, и много неприятного в нынешних обстоятельствах, но прочее с вашей помощью будет приведено в порядок». Услышав это, они заподозрили, что всему тому, что вопреки обычаю было даровано им Коммодом, будет положен конец, и преисполнились недовольства, но тем не менее сохраняли спокойствие, скрывая свой гнев.(4) Покинув лагерь преторианцев, он прибыл в сенат еще затемно и радушно приветствовал нас, так что всякий, насколько это было возможно в толкотне и давке, мог подойти к нему. Затем он без подготовки обратился к нам со следующей речью: «Воины провозгласили меня императором, но я не ищу этой должности и сегодня же откажусь от нее как из-за своего преклонного возраста и слабого здоровья, так и в связи с удручающим положением государственных дел». (5) Не успел он это сказать, как мы воздали ему искреннюю похвалу и избрали его надлежащим образом. Ведь он обладал превосходными душевными качествами и был крепок телом, если не считать того, что ему немного мешала болезнь ног.

 

2(1) Таким образом, Пертинакс был объявлен императором, а Коммод — врагом, которого и сенат, и народ стали в один голос осуждать в самых крепких выражениях. Они даже хотели вытащить его тело и разорвать на куски, как они поступили и с его изображениями, однако, когда Пертинакс сказал им, что труп уже был предан земле, они отступились от замыслов в отношении его тела, но стали выражать свой гнев иными способами, обзывая его всеми возможными ругательствами.(2) Ведь никто уже не именовал его Коммодом или императором; теперь его нарекли нечестивцем и тираном, добавляя в насмешку такие прозвища, как «гладиатор», «колесничий», «левша», «больной грыжей».(З) Тем сенаторам, которым Коммод внушал наибольший страх, толпа вдобавок кричала: «Ура! Ура! Ты спасен! Ты победил!» Те ритмичные речевки, которые они привыкли скандировать в амфитеатрах, прославляя Коммода, теперь они распевали во весь голос, поменяв слова так, чтобы придать им самое смехотворное значение.(4) Избавившись от одного императора и еще не испытывая страха перед другим, они наслаждались свободой в промежутке между двумя правлениями и старались прослыть людьми вольномыслящими в безопасной обстановке того времени. И действительно, им уже было недостаточно того, что больше не надо бояться; в своей дерзости они желали выйти за всякие рамки дозволенного.

3(1) Пертинакс был лигурийцем из Альбы Помпеи. Его отец не принадлежал к знатному роду, и Пертинакс получил лишь такое образование, которого хватало, чтобы зарабатывать на жизнь. Из-за этого он в свое время сошелся с Клавдием Помпеяном, с помощью которого стал кавалерийским трибуном, и затем сделал такую карьеру, что стал теперь императором своего покровителя.

 

(2) Именно тогда, при Пертинаксе, в первый и последний раз я видел в сенате Помпеяна. Ведь из-за Коммода он большую часть времени проводил в своем имении и крайне редко появлялся в Городе, ссылаясь в качестве предлога на свой преклонный возраст и больные глаза; до этого в мое присутствие он никогда не приходил в сенат.(3) Впрочем, он снова оказался больным после правления Пертинакса, при котором и видел, и чувствовал себя хорошо, и участвовал в заседаниях сената. Пертинакс выказывал ему свое уважение различными способами, в частности усаживал его рядом с собой в сенате. Так же поступал он и в отношении Ацилия Глабриона, который тоже в это время мог и слышать, и видеть.(4) Оказывая столь исключительную честь этим мужам, и в отношении нас, сенаторов, Пертинакс вел себя в высшей степени демократично. Ибо он был общителен, охотно выслушивал тех, кто обращался к нему с каким-либо прошением, и, отвечая на вопросы, в мягкой форме излагал собственную точку зрения. Он устраивал для нас скромные угощения, а если не обедал вместе с нами, то рассылал всем различные самые простые кушанья. По этой причине богачи и наглецы насмехались над ним, но остальные, кто ставил доблесть выше распущенности, восхваляли.

 

2(5) Во всеобщем мнении Пертинакс и Коммод имели настолько разную репутацию, что услышавшие о произошедшем начинали подозревать, не Коммод ли распустил эти слухи, чтобы испытать людей, и поэтому многие наместники провинций заключали в оковы вестников, прибывавших к ним с этим сообщением.(6) Они не то что не хотели, чтобы это было правдой, но больше боялись казаться желавшими смерти Коммоду, чем не поддержавшими Пертинакса. Последнего не боялся даже никто из тех, которые совершили подобный промах, а страх перед Коммодом испытывали все, даже ни в чем не виновные.

 

4(1) Когда Пертинакс еще находился в Британии после того великого восстания, которое он подавил, и удостаивался похвал со всех сторон, в Риме на скачках одержал победу конь по прозвищу Пертинакс. Этот конь бежал за «зеленых», за него болел и Коммод.

 

(2) Когда сторонники «зеленых» подняли оглушительный крик: «Это Пертинакс!», болельщики их соперников, побуждаемые ненавистью к Коммоду, взмолились, имея в виду не коня, а человека: «О, если бы это было так!»(3) Позднее, когда тот самый конь перестал участвовать в скачках из-за старости и жил за городом, Коммод послал за ним и сам привел на ипподром, позолотив ему копыта и накрыв спину позолоченным кожаным покрывалом. Люди, не ожидавшие увидеть его, при виде коня вскричали: «Это Пертинакс!»(4) И эти слова сами по себе стали в некотором роде пророчеством, поскольку прозвучали на последних скачках в том году, а сразу же после них власть перешла к Пертинаксу. Таким же образом молва расценила и случай с дубинкой, которую Коммод, собиравшийся участвовать в гладиаторской схватке, передал Пертинаксу в последний день состязаний.

 

5(1) Таким-то образом Пертинакс и пришел к власти. Он принял все подобающие титулы и сверх того еще один из желания быть демократичным — звание предводителя сената, которого он был удостоен по стародавнему обычаю. Немедленно же он привел в порядок всё то, что находилось в дурном и беспорядочном состоянии.(2) Ведь он обнаружил при исполнении императорских обязанностей такие качества, как человеколюбие и порядочность, превосходное искусство управления и забота об общественном благе. Помимо всего прочего, что положено было делать хорошему императору, Пертинакс также отменил акты гражданского бесчестия в отношении тех, кто был беззаконно казнен, а вдобавок и поклялся, что никогда больше не допустит подобного наказания.

 

(3) И сразу же одни стали поминать своих родственников, другие — друзей, одновременно и со слезами, и с радостью, ибо даже это прежде запрещалось делать. После этого они откопали тела убитых, одни из которых сохранились целиком, другие — отдельными частями, в зависимости от рода казни и длительности прошедшего времени, привели их в подобающее состояние и поместили в семейные захоронения.

 

(4) Итак, императорская казна в то время была настолько опустошена, что в ней нашлось всего-навсего двести пятьдесят тысяч денариев. С большим трудом Пертинакс собрал деньги за счет продажи статуй, оружия, коней и домашней утвари Коммода, а также за счет его любимцев и выплатил преторианцам всё, что обещал, а народу раздал по сотне денариев на каждого.(5) Всё то, что Коммод собрал из любви к роскоши или для гладиаторских боев и состязаний колесниц, было выставлено на торги, главным образом ради продажи, но также и ради того, чтобы продемонстрировать, чем занимался Коммод и какой образ жизни он вел, и ради того, чтобы посмотреть, кто это купит.

 

6(1) Лет превозносил Пертинакса и дурно отзывался о Коммоде. Так, он вызвал к себе неких варваров, которые получили от Коммода немало золота в качестве платы за мир и еще находились в пути, и потребовал золото обратно, сказав им: «Дома передайте своим, что у власти теперь Пертинакс». Дело в том, что варварам было хорошо известно его имя из-за тех неприятностей, которые он им доставил, сражаясь вместе с Марком.(2) Таким же образом он очернил память Коммода и в другой раз. Обнаружив, что несколько грязных и смехотворных личностей, отвратительных внешне, но еще более отвратительных своими прозвищами и повадками, были сделаны Коммодом чрезвычайно богатыми благодаря своей наглости и распущенности, Лет объявил во всеуслышание, какие клички они носили и какое богатство стяжали. Первое вызвало у людей смех, а второе — гнев и скорбь, ибо ради такого количества денег, которое имелось кое у кого из них, Коммод убил множество сенаторов.

 

(3) Тем не менее Лет не был верен Пертинаксу всё время, а скорее даже ни на мгновение, поскольку, когда он не получил того, что желал, он стал подстрекать воинов против Пертинакса, о чем будет рассказано ниже. 7(1) Префектом Города Пертинакс назначил Флавия Сульпициана, своего тестя, хотя этот человек и по иным причинам вполне заслуживал такого назначения. Провозгласить Августой свою жену и Цезарем своего сына он не хотел, хотя мы уже проголосовали за это,(2) и упорно отвергал оба эти предложения, либо потому, что его власть еще недостаточно укоренилась, либо потому, что не желал, чтобы его жена, отличавшаяся распутством, запятнала имя Августы, а сын, еще ребенок, был развращен величием и ожиданиями, связанными с именем Цезаря, еще не получив образования и воспитания.(3) Он даже не поселил его во дворце, но в первый же день, отложив всё то, что принадлежало ему прежде, разделил это имущество между детьми (ведь у него была еще и дочь) и приказал им жить у деда. Там он навестил их всего несколько раз как отец, а не как император.

 

8(1) Поскольку теперь воинам не было позволено заниматься грабежом, а императорским вольноотпущенникам — бесчинствовать, и те и другие возненавидели Пертинакса лютой ненавистью. Однако вольноотпущенники, будучи безоружными, не затевали ничего, а вот преторианцы вместе с Летом устроили против него заговор.

 

(2) Первым делом они избрали императором консула Фалькона, так как он в высшей степени отличался и знатностью, и богатством, и собирались привести его в лагерь, пока Пертинакс на морском побережье проверял, как идет снабжение хлебом.(3) Узнав об этом, император спешно вернулся в Город и, представ перед сенатом, заявил: «Не следует оставлять вас, отцы сенаторы, в неведении относительно того, что я, обнаружив в казне всего двести пятьдесят тысяч денариев, раздал воинам столько же, сколько в свое время Марк и Луций, хотя им в наследство досталось шестьсот семьдесят пять миллионов.(4) А виноваты в такой нищете казны эти замечательные императорские вольноотпущенники». Тут Пертинакс солгал, утверждая, что его раздачи денег воинам были такими же, как при Марке и Луции (так как на самом деле они раздали примерно по пять тысяч на каждого, а он — лишь около трех тысяч), а воины и императорские вольноотпущенники, которые присутствовали во множестве на заседании сената, страшно возмутились и стали роптать в угрожающем тоне.(5) Когда же мы собирались проголосовать за постановление, осуждающее Фалькона, и уже стали именовать его врагом, Пертинакс поднялся и воскликнул: «Да не случится так, чтобы хотя бы один сенатор в мое правление был предан смерти, пусть даже по справедливому обвинению!» Так спасся Фалькон, который всё остальное время провел в сельском имении, демонстрируя почтительность и осторожность.

 

9(1) А Лет, продолжив дело, начатое Фальконом, мятежно настроил многих воинов, притворяясь, что действует по приказу императора. Остальные, узнав об этом и испугавшись, как бы и они сами не погибли заодно, подняли бунт.(2) Двести человек, которые были смелее других, обнажив мечи, ворвались во дворец. Пертинакс узнал об их приближении не раньше, чем они взобрались на холм; только тогда его жена прибежала к нему и рассказала о том, что происходит.(3) Будучи поставлен в известность об этом, Пертинакс повел себя то ли благородно, то ли безрассудно, то ли еще каким-то образом — пусть такое поведение каждый называет, как ему угодно. В самом деле, располагая силами, скорее всего достаточными, чтобы перебить нападавших (ведь у него для защиты были и ночная стража, и всадники, и много других людей находились тогда во дворце),(4) и, во всяком случае, имея возможность скрыться и найти себе убежище в том или ином месте, заперев ворота дворца и все прочие двери на пути внутрь, он не стал предпринимать ни того, ни другого. Вместо этого он, надеясь, что его вид устрашит, а речь убедит нападавших, вышел им навстречу, когда они уже проникли внутрь дворца. Дело в том, что никто из их сослуживцев-воинов не преградил им путь, а привратники и прочие императорские вольноотпущенники не только не заперли, но и открыли настежь все входы. 10(1) При виде его поначалу пришли в смущение все воины, кроме одного; они опустили глаза и вложили мечи в ножны. Однако этот один выбежал вперед и со словами: «вот меч, который послали тебе воины» — сразу же набросился на него и нанес ему удар. Тут они перестали сдерживаться и убили своего императора, а вместе с ним и Эклекта.(2) Ведь только он один не покинул Пертинакса и защищал его, насколько мог, так что даже ранил нескольких человек. После этого я, и раньше считавший его прекрасным человеком, преисполнился настоящим восхищением перед ним. А воины отрубили Пертинаксу голову и водрузили ее на копье, гордясь своим деянием.(3) Так погиб Пертинакс, попытавшийся за короткое время исправить всё. Несмотря на весь свой огромный опыт, он не понимал, что невозможно привести в порядок всё сразу, не подвергая себя опасности, и что восстановление государства, как и многое другое, требует времени и мудрости. До возраста шестидесяти семи лет он не дожил четырех месяцев и трех дней, а правил восемьдесят семь дней.

 

11(1) Когда распространилась весть о несчастии, постигшем Пертинакса, одни побежали к себе домой, а другие — в военные казармы, заботясь о своей собственной безопасности. А Сульпициан, который как раз в это время был отправлен Пертинаксом в военный лагерь, чтобы навести там порядок, и еще оставался там, стал прилагать усилия к тому, чтобы его самого провозгласили императором.

 

(2) Между тем Дидий Юлиан, ненасытный стяжатель и бесстыдный расточитель, который всегда имел склонность к заговорам и переворотам и был за это сослан Коммодом в свой родной город Медиолан, — этот самый Дидий, услышав о смерти Пертинакса, поспешил в лагерь и, вставши у ворот, стал призывать воинов передать ему власть над римлянами.(3) За этим последовала постыдная и недостойная Рима сцена: словно на рынке, как на какой-то распродаже, и сам Город, и вся его держава стали продаваться с торгов. Продавцами выступали люди, убившие своего императора, а покупателями — Сульпициан и Юлиан, надбавлявшие цену в состязании друг с другом, один — изнутри, а другой — снаружи.(4) Понемногу увеличивая ставки, они дошли до суммы в пять тысяч денариев каждому воину, причем Юлиану сообщали: «Сульпициан дает столько-то, а ты сколько надбавишь?», а Сульпициану говорили: «Юлиан обещает столько-то, а ты сколько дашь сверх этого?»(5) И Сульпициан победил бы, поскольку уже находился внутри лагеря, носил звание префекта Города и первым назвал сумму в пять тысяч, если бы Юлиан не перестал набавлять цену мало-помалу и не предложил бы сразу на целых тысячу двести пятьдесят денариев больше, чем соперник, прокричав об этом громким голосом и показав цифру на пальцах.(6) Воины, зачарованные величиной надбавки и вдобавок опасавшиеся, что Сульпициан будет мстить за Пертинакса, что внушал им Юлиан, впустили последнего в лагерь и провозгласили императором.

 

12(1) Итак, ближе к вечеру Юлиан спешно направился на форум и в сенат, ведя с собой великое множество преторианцев с многочисленными военными штандартами, словно на какую-то битву, чтобы и нас, и народ захватить врасплох, напугать и привлечь на свою сторону. А воины прославляли его на все лады, в том числе называя его Коммодом.(2) Когда весть о случившемся дошла до каждого из нас и мы осознали, что произошло, нас охватил страх перед Юлианом и воинами, и более всего напуганы были те, кто совершил что-либо во благо Пертинаксу или во вред Юлиану. Я был одним из таких людей, ибо удостоился от Пертинакса различных почестей, в том числе назначения на должность претора, и к тому же, выступая на судебных заседаниях в защиту некоторых граждан, я не единожды доказывал противоправность многих деяний Юлиана.(3) Всё же мы появились на публике, причем сделали это отчасти вследствие нашего незавидного положения (мы сочли небезопасным оставаться дома, ибо такое поведение уже само по себе могло навлечь на нас подозрения). Совершив омовение и пообедав, мы, пробившись через толпу воинов, вошли в курию (4) и услышали Юлиана, выступавшего с речью, которая была вполне в его духе. «Я вижу, — сказал он в частности, — что вы нуждаетесь в правителе, и лично я, как никто другой, достоин править вами. Я мог бы назвать все присущие мне достоинства, если вы еще не знаете о них и не знакомы со мной на деле. Поэтому я даже и не просил о том, чтобы меня сопровождало большое число воинов, но явился к вам совсем один, дабы вы могли утвердить то, что они вручили мне».

 

(5) «Я пришел один» — так говорил он, в то время как курия была полностью окружена тяжеловооруженными воинами, многие из которых были и в самом зале заседаний; и при этом он еще и напоминал нам о том, что за человек он был; вот почему мы одновременно и ненавидели его, и боялись.

 

13(1) Укрепив свою единоличную власть еще и постановлениями сената, он отправился во дворец и, обнаружив там приготовленный для Пертинакса обед, долго насмехался над этой пищей, а затем послал людей на поиски дорогостоящих яств, которые приказал добыть где угодно и каким угодно способом, и предался чревоугодию, хотя труп еще лежал во дворце; после чего затеял игру в кости. С собой во дворец, помимо прочих, он взял и Пилада, актера пантомимы.(2) На следующий день мы навестили его, каким-то образом скрывая под напускной личиной притворства охватившую нас скорбь. Народ же открыто показывал свое угрюмое настроение; люди откровенно разговаривали между собой и готовились действовать, насколько это было в их силах. (3) В конце концов, когда Юлиан подошел к зданию сената и собрался принести жертву Янусу перед входом, все закричали в один голос, как будто заранее сговорившись, называя его похитителем власти и отцеубийцей. Когда же он, притворившись, что не сердится, пообещал им какую-то сумму денег, то люди, в негодовании от того, что их пытаются подкупить, стали кричать все вместе: «Мы не хотим! Мы не возьмем!»(4) И стены окрестных домов отвечали им эхом, которое внушало трепет. При этих звуках у Юлиана кончилось терпение, и он приказал перебить тех, кто стоял ближе к нему. Но народ разъярился еще больше и не прекратил ни сожалеть о Пертинаксе, ни осыпать бранью Юлиана, ни взывать к богам, ни ругать воинов. Они продолжали сопротивляться, хотя было уже множество раненых и убитых во многих частях города.(5) Наконец, захватив оружие, они сбежались в цирк и там провели ночь и следующий день, лишенные пищи и воды, взывая к остальным воинам, особенно к Песценнию Нигеру и его войскам в Сирии, чтобы они пришли им на помощь. Затем, истощив себя криком, голодом и бессонницей, они разошлись и вели себя тихо, ожидая той помощи извне, на которую возлагали свои надежды.

(5) «Я не оказываю помощь народу, поскольку он не призывал меня».

14(1) Захватив власть таким образом, Юлиан стал вести дела так, как свойственно низкой личности, заискивая перед сенатом и теми людьми, которые обладали хоть каким-нибудь влиянием. Он старался то обещать, то угождать, при этом высмеивая и передразнивая любого, кто попадался ему на язык. Юлиан то и дело ходил по театрам и устраивал множество пиршеств.(2) В общем, он не упустил ни одного способа услужить нам. Но и в этой роли он выглядел неубедительно, давая повод для подозрений в том, что кривит душой, пользуясь неумеренной лестью. Ведь всё то, что выходит за рамки приличий, даже если это кому-то кажется приятным, разумными людьми воспринимается как коварство.

 

(2) Когда сенат постановил воздвигнуть ему золотую статую, Юлиан не принял эту почесть, заявив: «Поставьте мне статую из бронзы, чтобы она осталась, ибо я вижу, что золотые и серебряные изваяния императоров, моих предшественников, разрушены, а бронзовые остались». Тут он сделал неправильный вывод, поскольку не металл, а добрые качества правителя сохраняют память о нем; ведь и бронзовая статуя, воздвигнутая ему, была уничтожена после его свержения.

 

(3) Вот что происходило в Риме. Теперь я расскажу о том, что случилось за его пределами и какие мятежи там поднялись. Дело в том, что сразу три человека, каждый из которых командовал тремя легионами из граждан и многочисленными вспомогательными войсками из чужеземцев, заявили о своих притязаниях на власть над государством. Ими были Север, Нигер и Альбин, причем последний был наместником Британии, Север — Паннонии, а Нигер — Сирии.

 

(4) Именно это предвещало внезапное появление трех звезд вокруг солнца в тот самый момент, когда Юлиан перед зданием сената приносил жертвы по случаю вступления в должность. Они были так отчетливо видны, что воины то и дело смотрели на небо и указывали друг другу на это знамение; по их рядам стал распространяться слух, что Юлиана ожидает ужасная участь.(5) Мы же, хотя и очень надеялись на то, чтобы так и произошло, и молились за это, но всё-таки из-за страха, который мы тогда испытывали, не осмеливались поднять глаза и лишь украдкой поглядывали на знамение. Вот что я видел собственными глазами.15(1) Из трех военачальников, которых я назвал, самым выдающимся был Север. Предвидя, что после свержения Юлиана все трое вступят в борьбу друг с другом и будут воевать за власть над империей, он решил привлечь на свою сторону одного из соперников — того, кто находился ближе к нему, и передал с одним из доверенных людей письмо к Альбину, в котором он назначал его Цезарем.(2) Насчет Нигера, преисполненного гордыней, так как его призвал народ, Север не питал никаких надежд. Таким образом, Альбин, полагавший, что станет соправителем Севера, оставался на месте, а Север, подчинив себе все территории в Европе, кроме Византия, устремился в Рим.(3) Ни мгновения он не оставался без вооруженной защиты, но, выбрав шестьсот самых лучших людей в качестве телохранителей, проводил и дни, и ночи среди них, а они ни разу не снимали панцирей, пока не прибыли в Рим.

 

(4) Этот человек за свою испорченность, алчность и разнузданность был осужден приговором Пертинакса, когда был наместником Африки, а теперь тем же самым человеком был назначен одним из первых людей государства в угоду Северу.

 

16(1) Юлиан, узнав об этом, провел через сенат постановление о признании Севера врагом и стал готовиться к действиям против него. В предместье он выкопал ров и устроил там перемычку с воротами, чтобы оттуда делать вылазки и вести военные действия.

 

(2) И Город в эти дни превратился не во что иное, как в военный лагерь, расположенный словно во вражеской стране. Среди тех, кто занял позиции, царил полный беспорядок, поскольку в учениях участвовали люди, кони и слоны, каждый на свой лад, а остальных охватил великий страх при виде вооруженных людей, которых они ненавидели.(3) Бывало и так, что нас охватывал смех, так как и преторианцы не совершали ничего, что соответствовало бы их званию и притязаниям, поскольку они привыкли к изнеженному образу жизни, и моряки, вызванные из флота, стоявшего в Мизене, даже не знали, как заниматься боевой подготовкой, а слоны, которых обременяли башни, больше не хотели терпеть на своей спине погонщиков и сбрасывали их на землю.(4) Но больше всего нас забавляло то, какие мощные ограды и ворота строились для укрепления дворца; ведь если казалось, что Пертинакса воины не убили бы так легко, запри он входы во дворец, то и Юлиан полагал, что даже после проигранного сражения сможет уцелеть, укрепив дворец и укрывшись там.

 

(5) Итак, он предал смерти и Лета, и Марцию, так что в живых не осталось никого из тех, кто участвовал в заговоре против Коммода (ведь позднее и Нарцисса Север отдал на растерзание зверям, повелев объявить лишь то, что «это тот, кто задушил Коммода»). Юлиан также убил множество мальчиков в ходе колдовских обрядов, надеясь на то, что сможет предотвратить какие-то будущие события, если узнает о них заранее. И к Северу он то и дело подсылал тайных убийц.17(1) Когда же Север прибыл в Италию и без всякого труда взял Равенну, а люди, которых Юлиан посылал, чтобы они убедили Севера повернуть обратно или преградили ему путь, стали переходить на его сторону,(2) да и преториацы, на которых Юлиан полагался больше всего, были удручены непрерывными трудами и пришли в смятение из-за слухов о приходе Севера, — тогда-то Юлиан, созвав нас, повелел издать постановление о назначении Севера его соправителем.(3) Тем временем воины, убежденные письмом Севера в том, что им не будет причинено никакого зла, если они выдадут убийц Пертинакса и будут сохранять спокойствие, схватили тех, кто участвовал в убийстве Пертинакса, и доложили об этом Силию Мсссалле, который тогда был консулом.(4) А тот, созвав нас в Афинее, который получил такое название из-за проводимых там ученых занятий, сообщил нам о том, что сделали воины. И мы приговорили Юлиана к смерти, провозгласили императором Севера, а Пертинаксу назначили божественные почести.(5) Юлиан был убит в самом дворце. Его застигли лежащим, и единственное, что он произнес, было следующее: «И что дурного я сделал? Кого я убил?» Он прожил шестьдесят лет, четыре месяца и дней столько же, в том числе правил шестьдесят шесть дней.

 

(6) Дион в LXXIV книге: «Благоразумным людям не свойственно ни начинать войну, ни уклоняться от нее, когда она уже разразилась. Напротив, им свойственно прощать того, кто образумился по доброй воле, даже если он прежде провинился...»

ЭПИТОМА КНИГИ LXXV

LXXV 1(1) Итак, Север, став императором, первым делом предал смерти тех преторианцев, которые были непосредственно причастны к убийству Пертинакса, а остальных еще до своего вступления в Рим созвал на собрание и, окружив их, ничего не ведавших об ожидавшей их участи, на равнине, высказал им много суровых упреков за допущенное ими беззаконие против их императора, лишил их оружия, отнял коней и изгнал из Рима.(2) В то время как все прочие, нехотя повинуясь приказу, снимали оружие, отпускали коней и расходились в одних туниках, неподпоясанные, один из воинов, чей конь никак не хотел покинуть его и с ржанием шел следом, убил и животное, и себя; видевшим это показалось даже, что конь с радостью принял смерть.

(3) Совершив это, Север вступил в Рим. До городских ворот он ехал верхом в кавалерийском облачении, но здесь переоделся в гражданское платье и пошел пешком в сопровождении всего войска, пешего и конного, в полном вооружении.(4) И это было самое блистательное зрелище из всех, какие мне доводилось видеть. Весь город был украшен цветами, лавровыми венками и разноцветными полотнищами, всюду горели огни и курильницы, а люди, облаченные в белые одежды, ликовали и выкрикивали радостные приветствия; и вооруженные воины, словно на каком-то празднестве, выступали особо торжественным маршем, и, наконец, мы сенаторы шествовали во всем блеске.(5) Толпа волновалась, страстно желая увидеть императора и услышать, не скажет ли он чего-нибудь, как будто он в чем-то изменился от удачи, и некоторые поднимали друг друга повыше, чтобы сверху разглядеть его.

 

2(1) Вступив таким образом в Город, он сгоряча пообещал нам то же, что и хорошие императоры прежних времен, а именно — что не казнит ни одного сенатора, и принес соответствующую клятву; более того, он приказал утвердить это общим постановлением, объявив, что врагом государства будет считаться и сам император, и тот, кто возьмется помогать ему в подобном деле, а также их дети.(2) Однако сам же он первым и преступил этот закон, вместо того, чтобы соблюдать его, умертвив многих сенаторов; и даже сам Юлий Солон, который по его поручению составил проект этого постановления, немного позже был убит. Много он делал такого, что было нам не по душе;(3) повинен он, в частности, в том, что сделал Город беспокойным из-за присутствия множества воинов и обременил государство непомерными тратами денег, а более всего — в том, что в вопросах безопасности он уповал не на благорасположение своих сторонников в обществе, но на силу войска.(4) Некоторые же особенно упрекали его за то, что он, отказавшись от набора преторианцев исключительно среди жителей Италии, Испании, Македонии и Норика, которые отличались и более пристойной наружностью, и более умеренными нравами,(5) приказал впредь пополнять их ряды только за счет всех легионов. Поступил он так в расчете на то, что получит гвардию, лучше знакомую с воинскими обязанностями, и предоставит своего рода награду тем, кто проявит храбрость на войне. На деле же он, вне всякого сомнения, погубил италийскую молодежь, которая вместо прежней военной службы обратилась к разбою и гладиаторским боям,(6) а Город наполнил разношерстной толпой солдат самого дикого вида, совершеннейшей деревенщиной в речах и обхождении.

 

3(1) Знамения, внушившие ему надежду на верховную власть, были следующие. Когда он был зачислен в сенат, ему приснилось, что его, точно так же как Ромула, кормит грудью волчица. Когда он собирался жениться на Юлии, Фаустина, жена Марка, приготовила им брачный покой в храме Венеры, что около дворца.(2) В другом случае вода, как из источника, лилась с его руки, пока он спал. В бытность его наместником в Лугдуне к нему явились люди со всей римской державы и приветствовали его — я имею в виду во сне. В другой раз он был поднят кем-то на возвышенность, с которой открывался широкий вид, и, обозрев с нее всю сушу и всё море, он как бы коснулся их простертой рукой, словно некоего музыкального инструмента, которому подвластны все лады, и они дружно зазвучали в ответ.(3) Кроме того, ему привиделось, будто на главной площади Рима конь сбросил ехавшего на нем Пертинакса, а его самого с готовностью принял к себе на спину. Всё это он узнал из сновидений, но и наяву случилось так, что он еще юношей по неведению сел на императорский трон. Так что, наряду со всем прочим, и это предвещало ему высшую власть.

 

4(1) Утвердившись у власти, Север воздвиг храм в честь Пертинакса и приказал упоминать его имя во всех молитвах и клятвах, а также повелел, чтобы его золотую статую ввозили в цирк на колеснице, запряженной слонами, и чтобы в других амфитеатрах в его честь были установлены три позолоченных кресла.(2) Погребение же Пертинакса, хотя прошло уже много времени после его смерти, проходило следующим образом. На Римском форуме рядом с мраморной рострой было сооружено деревянное возвышение, на котором был помещен небольшой храм без стен с колоннадой по сторонам, отделанный слоновой костью и золотом; туда поставили изготовленное из тех же материалов ложе,(3) которое по краям было украшено головами сухопутных и морских животных, а также златоткаными пурпурными покрывалами; на него положили восковое изображение Пертинакса в триумфальном одеянии; миловидный мальчик павлиньими перьями отгонял от него мух, словно от спящего.(4) Пока тело было выставлено для прощания, Север и мы, сенаторы, вместе с нашими женами, облаченные в траурные одежды, подошли к этому месту, женщины разместились в портиках, а мы — под открытым небом. Затем прошли сначала актеры, изображающие всех знаменитых римлян прошлого,(5) потом — хоры мальчиков и мужчин, исполнявшие траурный гимн в честь Пертинакса; следом пронесены были бронзовые статуи, изображавшие все подвластные народы в соответствующих каждому одеждах, и прошествовали все городские коллегии — ликторов, писцов, глашатаев и другие.

 

(6) Далее несли изображения прочих выдающихся мужей, прославившихся каким-либо подвигом, или изобретением, или образом жизни; за ними шествовали вооруженные конные и пешие воины, скаковые лошади; проносили и те погребальные приношения, которые были сделаны императором и нами, нашими женами, наиболее видными всадниками, общинами и городскими коллегиями, а также позолоченный алтарь, украшенный слоновой костью и индийскими самоцветами.5(1) Когда вся эта процессия завершилась, Север поднялся на ростры и произнес похвальное слово Пертинаксу. Мы же неоднократно в ходе его речи выражали своими возгласами то одобрение Пертинаксу, то скорбь о нем, но особенно громкими были наши восклицания, когда он завершил свою речь.(2) Наконец, когда оставалось только поднять погребальные носилки, все мы разом закричали и зарыдали. Их сняли с помоста жрецы и магистраты, как те, кто тогда исполнял свои обязанности, так и избранные на следующий срок, и передали нести всадникам.(3) Мы теперь пошли впереди носилок, при этом одни били себя в грудь, тогда как другие исполняли траурные песни на флейтах, император же следовал позади всех; и в таком порядке прибыли мы на Марсово поле. На нем был сооружен погребальный костер в виде трехъярусной башни, украшенной слоновой костью и золотом, а также несколькими статуями, а на самой ее вершине была помещена позолоченная колесница, на которой обычно ездил Пертинакс.(4) В эту башню были сложены погребальные приношения и помещены носилки, и после этого Север и родственники Пертинакса поцеловали его изображение. Император взошел на возвышение, а мы, члены сената, за исключением магистратов, заняли места на помосте, чтобы в безопасности и без помех наблюдать церемонию.

 

(5) Магистраты и представители всаднического сословия, в одеждах, соответствующих их званию, а также конные и пешие отряды прошествовали вокруг костра, выполнив соответственно гражданские и воинские ритуалы, после чего консулы, наконец, поднесли огонь к башне, и, как только они это сделали, из нее вылетел орел. Так Пертинакс сделался бессмертным.

 

(6) Обыкновенно бывает так, что война делает человека грубым, а мирная жизнь — боязливым, однако Пертинакс и там, и там проявил себя превосходнейшим образом: грозный в обстановке боевых действий, он отличался рассудительностью во время мира; мужественно бесстрашный перед лицом иноземцев и мятежников, по отношению к соотечественникам и благоразумным подданным он являл милосердие, неотделимое от справедливости.(7) Вознесенный до власти над всем обитаемым миром, он ничуть не испортился от своего возросшего могущества, не допускал ни низости, ни неподобающей заносчивости, но с самого начала и вплоть до своей кончины оставался таким, каким был всегда, — гордым без угрюмости, скромным без уничижения, проницательным без злопамятства, справедливым без мелочной дотошности, его отличали бережливость, чуждая скаредности, и возвышенный склад ума, чуждый гордыни.

 

6(1) Север выступил в поход против Нигера. Тот был италиком из числа всадников и не выделялся ни хорошими, ни дурными качествами, так что ни похвалить его особо было не за что, ни упрекнуть; поэтому-то он и был назначен Коммодом в Сирию.(2) В числе прочих помощников он пользовался и услугами Эмилиана, поскольку тот, не принимая ничьей стороны и выжидая развития событий, казалось, превосходил всех сенаторов того времени и разумением, и опытностью в делах (он ведь был испытан службой во многих провинциях, отчего много о себе возомнил), а также потому, что он приходился родственником Альбину.

2) Нигер вообще не отличался большим умом, а приобретя весьма обширные полномочия, наделал немало ошибок. В то время он так возгордился, что не скрывал удовольствия, когда его называли новым Александром; а когда кто-то спросил его: «Кто тебе позволил так себя вести?», он указал на свой меч и ответил: «Вот он».

 

(3) Когда же разразилась война, он прибыл в Византий, а оттуда выступил на Перинф. Его, однако, встревожили неблагоприятные предзнаменования: так, на военный штандарт уселся орел и, несмотря на то, что его попытались прогнать, оставался на нем, пока его не изловили; а рой пчел облепил своими сотами военные значки и в особенности его собственные изображения. По этим причинам он возвратился в Византий.

 

(4) Эмилиан тем временем, вступив около Кизика в сражение с военачальниками Севера, был разбит ими и убит. После этого в теснинах между Никеей и Киосом противники сошлись в большой битве, которая шла с переменным успехом.(5) Одна часть войск сражалась на равнине в ближнем бою, другие, заняв высоты, бросали в противника сверху камни и копья, третьи, сев на корабли, обстреливали врагов из луков с озера. Сначала северианцы, предводительствуемые Кандидом, одерживали верх, так как вели бой с позиций, расположенных на высотах;(6) но после того, как на поле битвы появился сам Нигер, положение в корне переменилось и победа склонилась на сторону войск Нигера. Тогда Кандид, схватив знаменосцев, повернул их лицом к неприятелю и обрушился с бранью на бегущих воинов; находившиеся рядом с ним бойцы, устыдившись, развернулись и вновь одолели противников, и они полностью перебили бы врагов, если бы город не находился рядом и не опустилась бы ночная тьма.

 

7(1) После этого величайшая битва произошла при Иссе, около так называемых Ворот. Войском Севера командовали Валериан и Ануллин, тогда как Нигер лично присутствовал в своих боевых порядках и выстраивал их к битве.(2) Этот проход — «Киликийские ворота» — называется так из-за своей узости, ибо с одной его стороны вздымается высокая гора, а с другой — крутые обрывы тянутся до моря. Итак, Нигер расположил здесь свой лагерь на хорошо укрепленном холме и поставил впереди тяжеловооруженных пехотинцев, затем дротикометателей и метателей камней, а позади всех — стрелков из лука, с тем чтобы передние ряды, сражаясь врукопашную, могли сдерживать своих противников, в то время как остальные вели бы обстрел на расстоянии поверх их голов.(3) Что касается его флангов, то слева он был защищен крутым обрывом, спускающимся к морю, а справа — непроходимым лесом. Таким вот образом выстроил он свою армию, а в тылу расположил обозы, с тем чтобы никто из его солдат не мог бежать, даже если бы захотел.

 

(4) Ануллин, видя это, поставил впереди тяжеловооруженные отряды, а позади них — все свои легковооруженные силы, чтобы те, стреляя поверх голов первых, издалека удерживали неприятелей, давая возможность стоявшим впереди в безопасности наступать вверх по склону; свою конницу под началом Валериана он послал в обход, приказав любым путем обойти лес и внезапно обрушиться на войска Нигера с тыла.(5) Когда противники сошлись в рукопашной схватке, одна часть воинов Севера выставила свои щиты перед собой, а другая подняла над собой, образовав «черепаху», и таким образом они приблизились к врагу. Очень долгое время шла равная битва, но затем воины Нигера стали брать верх благодаря численному перевесу и характеру местности.(6) И они бы добились полной победы, если бы вдруг на ясном небе не собрались густые тучи, не задул яростный ветер, за которым последовали мощные раскаты грома, молнии и ливень, ударивший им прямо в лицо; и в то время как войскам Севера, у которых все это происходило за спиной, ничто не причиняло вреда, солдаты Нигера, видя это перед собой, пришли в сильное замешательство.(7) Сама эта внезапно разразившаяся буря в одних вселила величайшую отвагу, как будто им на помощь пришло божество, а в других — страх, что боги обратились против них; одним это придало дополнительные силы, других поразило ужасом, несмотря на всю их мощь. (8) И когда солдаты Нигера уже обратились в бегство, появился Валериан. Увидев его, они вновь обернулись лицом к противнику, но затем, когда Ануллин отбросил их назад, опять повернулись кругом; так, бросаясь то в одну, то в другую сторону, они метались в поисках места, где могли бы прорваться.

 

8(1) Это обернулось самыми большими за всю войну потерями, ибо погибло двадцать тысяч солдат Нигера. И на это с очевидностью указывал сон жреца.(2) Дело в том, что, когда Север был в Паннонии, жрец Юпитера увидел во сне, что какой-то черный человек ворвался в лагерь императора и погиб насильственной смертью; поэтому, истолковав имя Нигера, люди признали, что он-то и был этим черным человеком.(3) После того как через некоторое время была взята Антиохия, Нигер бежал оттуда к Евфрату, рассчитывая найти убежище у варваров, но был схвачен преследователями и обезглавлен. Север приказал отослать его отрубленную голову в Византий и поднять на копье, чтобы византийцы, увидев ее, приняли его сторону. После этого Север подверг карам сторонников Нигера.

 

(4) Что касается городов и частных лиц, то одних Север наказал, других вознаградил, при этом из римских сенаторов он не казнил ни одного, но очень многих лишил собственности и сослал на острова. Деньги он взыскивал беспощадно и, помимо прочего, обязал выплатить в четырехкратном размере всё то, что частные лица или общины предоставили Нигеру, независимо от того, сделали они это добровольно или же принудительно.(5) Он не мог не понимать, как его клянут за это, но, нуждаясь в большом количестве денег, не обращал никакого внимания на эти толки.

 

9(1) Кассий Клемент, сенатор, когда его судили в присутствии самого Севера, не стал скрывать правду, но смело заявил примерно следующее. «Я, — говорил он, — не был знаком ни с тобой, ни с Нигером, но, оказавшись в его окружении, вынужден был приспосабливаться к наличным обстоятельствам, не ради того, чтобы воевать против тебя, а чтобы низложить Юлиана.(2) Поэтому я не совершил никакого преступления ни тогда, когда я сначала стремился к той же цели, что и ты, ни потом, когда я не перешел на твою сторону, отказавшись покинуть того человека, с которым мне однажды по воле божества суждено было оказаться. Ведь и тебе бы не понравилось, если бы кто-то из тех, кто сейчас заседает рядом с тобой в суде, предал тебя и переметнулся на его сторону.(3) Поэтому не на личности наши смотри, не на наши имена, но на самую суть дела. Ибо всё то, за что ты нас осудишь, ты можешь вменить в вину и себе самому, и своим друзьям; и пусть даже ты совершенно неуязвим для судебного обвинения и приговора, тем не менее в памяти людей, которая сохраняется навечно, ты останешься тем, кто обвинял других в том, к чему сам был причастен».(4) Север, восхищенный такой смелостью его речи, позволил ему сохранить половину своего имущества.

 

По обвинению в приверженности делу Нигера пострадало множество людей, которые никогда его не видели и ничем ему не содействовали.

 

10(1) Жители Византия совершили много удивительных дел как при жизни Нигера, так и после его смерти. Город их расположен в очень удобном месте по отношению как к двум материкам, так и к морю, которое находится между ними, и отлично защищен и своим месторасположением, и природой Боспора.(2) Этот город построен на возвышенности и выдается в море, воды которого, подобно горному потоку, устремляются из Понта и, наталкиваясь на мыс, частью поворачивают направо, образуя там бухту и гавани, но большей частью мимо самого города на большой скорости устремляются в Пропонтиду.(3) Помимо этого, город имел исключительно мощные стены. Они были облицованы массивными четырехгранными каменными блоками, скрепленными бронзовыми пластинами, изнутри стены были укреплены насыпями и строениями, так что всё это выглядело как единая мощная стена, по верхней части которой проходила крытая галерея, хорошо приспособленная для обороны.

 

(4) Имелось также много больших башен, выступающих за линию стен и снабженных часто расположенными со всех сторон бойницами, благодаря чему нападавшие попадали под перекрестный обстрел между башнями, которые были размещены на близком расстоянии друг к другу и не по прямой, но под разными углами, образуя ломаную линию, что позволяло отражать любое нападение с разных сторон.(5) Та часть стены, которая была обращена к суше, вздымалась на огромную высоту, чтобы не допустить никакой случайной атаки с этой стороны; стена же, обращенная к морю, была более низкой, поскольку здесь и скалы, на которых были построены стены, и сама опасность течения Боспора поразительным образом служили хорошую службу византийцам. Обе гавани внутри укреплений были заперты цепями, и их волнорезы с двух сторон были снабжены башнями, которые далеко выступали в море, делая проход недоступным для врага.(6) В целом же Боспор давал жителям города величайшее преимущество, ибо, стоило только кому-то угодить в его течение, его неизбежно, против всякого его желания, выбрасывало на берег. Это обстоятельство, весьма благоприятное для друзей, создавало огромнейшие трудности для врагов.

 

11(1) Так был укреплен Византий; кроме того, город имел самые разнообразные военные машины на всем протяжении стены. Одни обрушивали на находящегося поблизости неприятеля куски скал и бревна, другие метали на стоявших дальше камни, стрелы и копья, так что в пределах значительного расстояния никто из врагов не мог безопасно приблизиться к городу.(2) Другие машины имели крючья, которые они внезапно опускали и с их помощью поднимали вверх находившиеся неподалеку корабли и осадные орудия противника. Мой соотечественник Приск соорудил большинство этих машин, и из-за этого он был и осужден на смерть, и остался в живых. Дело в том, что Север, узнав о его искусстве, запретил его казнить и впоследствии использовал его в разных обстоятельствах, в том числе и при осаде Атры, где только его машины не были сожжены варварами.(3) У византийцев имелось также пятьсот кораблей, по большей части с одним рядом весел, но были и двухрядные, и все они были оснащены таранами; некоторые же из них были снабжены рулями с двух сторон — как на корме, так и на носу — и поэтому имели двойную численность рулевых и моряков, с тем чтобы можно было, не разворачиваясь, и нападать, и отступать, и наносить урон врагу, плывя как вперед, так и назад.

 

12(1) Итак, византийцы многое совершили и претерпели на протяжении целых трех лет, когда их осаждали, можно сказать, оружием всего обитаемого мира. Я же упомяну о нескольких достойных удивления случаях. Византийцы захватывали не только отдельные проплывающие мимо корабли, предпринимая атаки в подходящий момент, но также триремы, которые враги держали на рейде.(2) Они добивались этого с помощью ныряльщиков, которые отрезали якоря кораблей и вбивали в борта судов гвозди, привязанные канатами к своему берегу, а затем тянули их к себе, так что казалось, будто корабли подплывают, двигаясь сами по себе, не подгоняемые ни гребцами, ни ветром.(3) Некоторые торговцы и сами хотели, чтобы их захватили византийцы, как бы против их воли; продав товары за большие деньги, они затем бежали морским путем.

 

Когда все припасы у жителей города закончились, а расчеты и упования на их подвоз сошли на нет,(4) тем не менее поначалу они, несмотря на то, что находились в весьма бедственном положении, отрезанные от помощи извне, продолжали оказывать сопротивление.

 

Для постройки кораблей они использовали бревна, взятые из домов, а для изготовления канатов — волосы своих жен; и как только противник шел приступом на стену, они сбрасывали на него камни из театров и бронзовые статуи, включая и бронзовых коней.(5) Когда же иссякли привычные съестные припасы, они стали употреблять в пищу кожу, размачивая ее; а после того как и она была съедена, большая часть населения, выждав непогоды и бурного моря, чтобы никто из врагов не помешал им, отплыла на кораблях в решимости или погибнуть, или достать припасы, и, неожиданно напав на сельскую местность, они разграбили всё без разбора; а те, кто остался в городе, совершили чудовищное преступление:(6) совершенно обессилив, они бросались одни на других и поедали друг друга.

 

13(1) В таком вот положении они оказались. Уцелевшие же, погрузившись на лодки в количестве, превышающем их вместимость, попытались уплыть, также выждав сильной непогоды. Им, однако, не удалось воспользоваться ее помощью, ибо римляне, заметив, что лодки очень перегружены и их борта едва возвышаются над водой, выдвинулись им навстречу (2) и напали на них, когда они рассеялись под напором ветра и волн, так что происшедшее никак не походило на морское сражение, поскольку римляне беспощадно разбивали неприятельские лодки, частью цепляя корабельными крючьями, частью раскалывая таранами, а некоторые опрокидывали самим своим приближением.(3) Люди в лодках даже при всем своем желании ничего не могли поделать; если они пытались куда-нибудь бежать, то либо погружались в воду, опрокинутые силой ветра, которому подставляли свои паруса, либо гибли, опрокидываемые врагом.(4) Остававшиеся в Византии, глядя на это, некоторое время взывали к богам о помощи и издавали различные возгласы по поводу происходящего, в зависимости от того, что кому бросалось в глаза при виде этого зрелища или бедствия. Но, когда они увидели, что все их сограждане погибли, тогда они все разом застонали и зарыдали, и после этого оплакивали погибших остаток дня и всю ночь.(5) Общее количество потопленных лодок оказалось столь велико, что их обломки отнесло и к островам, и к побережью Азии, и по ним о поражении византийцев стало известно раньше, чем об этом пришла весть. На следующий день ужас среди византийцев еще более возрос,(6) ибо после того, как буря прекратилась, всё море в окрестностях Византия было окрашено кровью и покрыто трупами погибших и обломками лодок, многие останки были выброшены на берег, так что бедствие предстало перед их взором еще более тягостным, нежели было в действительности.

 

14(1) Жители Византия, таким образом, были вынуждены сразу же сдать город. Римляне казнили всех воинов и представителей власти, но пощадили всех остальных, кроме одного кулачного бойца, который многим помог византийцам, а римлянам причинил вред; он погиб раньше других: желая разозлить римских воинов так, чтобы они убили его, он внезапно ударил одного из них кулаком, а другого — ногой.(2) Север, который находился тогда в Месопотамии, был так рад захвату Византия, что приговаривал, обращаясь к солдатам: «Взяли мы и Византий».(3) Он лишил город независимости и гражданских учреждений, наложил на него подати и лишил его граждан имущества; сам город и его земельные владения он передал перинфянам, а те обходились с ним как с деревней, унижая его всяческим образом.(4) Такого обращения, по его мнению, город и заслуживал за свое поведение. Однако, разрушив городские стены, он всего лишь опечалил его жителей лишением той славы, которую им прежде приносило обладание такими мощными укреплениями, а вот римлян он оставил без сильного оплота и плацдарма против варваров Понта и Азии. (5) Я сам видел эти стены, разрушенные так, словно захвачены они были каким-то другим народом, а не римлянами; и я смотрел, как они стоят, и даже слышал, как они «говорят». Дело в том, что от Фракийских ворот до моря стояли семь башен, и, если кто-то приближался к одной из них, кроме первой, сохранялась тишина;(6) но стоило только крикнуть что-нибудь или бросить камень, башня не только отражала звук и «говорила» сама, но и заставляла следующую сделать то же самое, и таким образом звук одинаково передавался через все башни, причем они не прерывали друг друга, но все — одна за другой — подхватывали эхо и передавали звук дальше.

 

LXXV 1(1) Вот какие стены имел Византий. В то время как продолжалась его осада, Север из-за жажды славы отправился в поход против варваров — осроенов, адиабенов и арабов.

 

(2) Осроены и адиабены, поднявшие восстание и осадившие Нисибию, были усмирены Севером и теперь, после смерти Нигера, отправили к нему послов, но не для того, чтобы просить прощения за свои неправомерные действия, а чтобы испросить благодеяний за то, что они якобы совершили это ему на пользу, ибо, по их словам, они уничтожали войска, принявшие сторону Нигера.(3) Они отправили ему какие-то дары и уверяли, что возвратят пленных и оставшуюся добычу. Впрочем, они не желали ни покидать захваченные крепости, ни принимать гарнизоны, но, напротив, требовали вывести из их страны остававшиеся римские части. Именно по этой причине и началась война.

 

2(1) Переправившись через Евфрат, он вторгся во вражеские земли, где местность вообще крайне бедна водой, а в то время из-за жары и вовсе пересохла, что грозило ему потерей очень большого числа воинов.(2) Изнуренные походом и солнцем, они вдобавок сильно пострадали от песчаной бури, так что уже не могли ни идти, ни даже говорить и твердили только одно: «Воды, воды!» Когда же она появилась, то сначала из-за ее странного вкуса она показалась им совершенно негодной; тогда Север потребовал себе чашу и, наполнив ее водой, осушил на виду у всех.(3) После этого и некоторые другие тоже выпили ее, и силы вновь вернулись к ним. Затем Север достиг Нисибии и, сам оставшись здесь, отправил в разных направлениях против вышеназванных варваров Латерана, Кандида и Лета, которые, прибыв на место, опустошили земли варваров и овладели их городами.(4) И в то время как Север весьма гордился этими успехами, словно он превзошел умом и храбростью всех людей, случилось совершенно невероятное событие: некий разбойник по имени Клавдий, который орудовал в Иудее и Сирии и поэтому с особым усердием разыскивался, однажды явился к Северу в сопровождении всадников, словно какой-то военный трибун, поприветствовал и поцеловал его; и ни тогда его сразу не изобличили, ни позднее не поймали.

 

(1) Арабы, поскольку никто из их соседей не пожелал прийти к ним на помощь, вновь отправили послов к Северу, предлагая более умеренные условия. Однако они не получили того, что хотели, потому что не пришли лично.

 

3(1) В это же самое время скифы готовились вступить в войну, но, пока они совещались между собой, внезапно загремел гром и на них обрушились молнии с дождем, которые убили троих мужей из числа их предводителей, и это удержало их от выступления.

 

(2) Север снова разделил армию на три части, отдав командование каждой из них Лету, Ануллину и Пробу, и отправил их против Архэ. Они напали на нее с трех сторон и, хотя и не без труда, овладели ею. Север, даровав почести Нисибии, вверил управление городом всаднику; он заявлял, что присоединил к империи обширную территорию и сделал ее оплотом Сирии.(3) Однако на деле это завоевание стало для нас источником постоянных войн и больших расходов, ибо прибыль оно приносит совсем ничтожную, а суммы поглощает огромные; и теперь, когда мы достигли народов, которые ближе к мидянам и парфянам, нежели к нам, мы, можно сказать, непрерывно сражаемся с ними.

ЭПИТОМА КНИГИ LXXVI

LXXV 4(1) Север еще не успел перевести дух от сражений с варварами, как началась гражданская война с цезарем Альбином. Север ведь, после того как устранил со своего пути Нигера и устроил остальные дела по своему усмотрению, более не предоставлял ему даже звания цезаря, тогда как Альбин стремился стать выше императора.(2) Хотя весь мир пришел в волнение из-за такого положения дел, мы, сенаторы, тем не менее сохраняли спокойствие, во всяком случае те из нас, кто не разделял с ними опасностей и упований, открыто склоняясь на сторону того или другого. Народ, однако, не проявлял выдержки и, как показывает следующий случай, открыто выражал свое недовольство. Дело было на последних перед Сатурналиями цирковых играх, на которые собралось бесчисленное множество людей.(3) Я также присутствовал на этих играх, поскольку мой друг тогда был консулом, и хорошо слышал всё, что говорилось, так что мог кое-что из этого записать. Произошло же следующее. Явилось, как я уже сказал, невероятно много народа, и зрители следили за состязанием колесниц, по шесть в каждом заезде, как это делалось и при Клеандре, но при этом, вопреки обыкновению, не издавали ни звука в знак одобрения участников.(4) Однако, когда эти заезды завершились и возничие готовы были начать следующие, зрители, только что заставлявшие друг друга молчать, внезапно разразились дружными рукоплесканиями и разом закричали, умоляя судьбу не оставлять народ.(5) Вслед за этими возгласами они, называя Рим бессмертным владыкой, стали восклицать: «Доколе нам это терпеть? Сколько еще воевать нам друг с другом?»; и после других восклицаний в этом духе закричали наконец: «Довольно!» — и обратились к скачкам. Все это произошло так, как будто какое-то божественное воодушевление охватило всех присутствующих — (6) ведь как иначе десятки тысяч людей могли одновременно и безошибочно, словно в отлично слаженном хоре, прокричать одни и те же слова, как если бы они были заранее разучены. Именно это происшествие привело нас в еще большее смятение; вдобавок ночью северную часть неба внезапно объяло столь огромное зарево, что одним показалось, что пылает весь город, другим — само небо.(7) Но что больше всего поразило лично меня, так это серебряный дождь, выпавший на Форум Августа при совершенно ясном небе. Я, правда, не видел, как он шел, но понял это уже после его выпадения, когда дождевой водой мне удалось посеребрить несколько медяков, которые в течение трех дней сохраняли такой вид, а на четвертый покрывший их слой полностью исчез.

 

5(1) Некий Нумериан, учитель из тех, которые обучают детей грамоте, по какому-то делу отправился из Рима в Галлию, а там стал выдавать себя за римского сенатора, направленного Севером для набора войск. Поначалу он собрал небольшие силы и перебил несколько всадников из конницы Альбина, а также совершил некоторые другие дерзкие вылазки, сражаясь на стороне Севера.(2) Прослышав об этом, Север посчитал, что этот человек — действительно один из сенаторов, и послал ему письмо с похвалой и приказанием набрать еще больше войск. А тот, увеличив свой отряд, продемонстрировал удивительные успехи, в частности захватил и отправил Северу семнадцать с половиной миллионов денариев.(3) После того как Север одержал окончательную победу, этот человек явился к нему, причем не стал ни скрывать правду, ни просить, чтобы его на самом деле сделали сенатором. Имея возможность быть возвеличенным и почестями, и богатством, он не захотел этого и провел остаток своей жизни в сельской местности, получая от Севера маленькое пособие на свои повседневные нужды.

 

6(1) Схватка между Севером и Альбином близ Лугдуна происходила следующим образом. И у того, и у другого было по сто пятьдесят тысяч воинов, и оба они присутствовали на поле сражения, так как борьба шла не на жизнь, а на смерть, хотя ни в одной из битв до сих пор Север личного участия не принимал.(2) Альбин превосходил своего противника в знатности и образованности, но Север лучше знал военное дело и был превосходным полководцем. Случилось так, что в предшествующей баталии Альбин победил Люпа, одного из военачальников Севера, и уничтожил немало его воинов. На сей раз картина сражения была весьма разнообразной, и успех неоднократно склонялся то на одну, то на другую сторону.

 

(3) В самом деле, войска Альбина, стоявшие на левом фланге, были разбиты и бежали в лагерь, а воины Севера, преследуя их, ворвались туда вместе с ними и стали убивать врагов и грабить их палатки. В то же самое время воины, поставленные Альбином на правый фланг, находились под защитой замаскированных рвов и ям, слегка прикрытых землей. Подойдя к ним вплотную, они стали метать дротики с большого расстояния, а затем перестали продвигаться вперед, но, напротив, повернули назад, словно охваченные страхом, чтобы побудить врагов устремиться за ними.(4) Так оно и произошло. Воины Севера, раздраженные непродолжительным наступлением противника и исполненные презрения к врагам из-за их скорого бегства, бросились на них, полагая, что расстояние между ними легко преодолимо, но, когда они достигли рвов, их постигло страшное несчастье.(5) Дело в том, что те, кто находился в передних рядах, стали падать в ямы, как только обрушились наземные перекрытия, а те, которые следовали за ними, стали спотыкаться о тела передних, терять равновесие и проваливаться вниз. Остальные в страхе отступили назад, но внезапность поворота привела к тому, что они не только сбивали с ног друг друга, но и опрокинули тех, которые шли в арьергарде, столкнув их в глубокий овраг. (6) Многие из них погибли, как и многие из тех, которые провалились в ямы, кони и люди вперемешку. В этой сумятице погибали и те, которые находились между рвами и оврагом, осыпаемые стрелами и метательными снарядами. Увидев это, Север с преторианцами бросился им на помощь, однако не только не выручил их, но и едва не погубил преторианцев, да и сам, потеряв коня, оказался в смертельной опасности.(7) Когда он увидел, что все его люди обратились в бегство, то разорвал на себе плащ и, обнажив меч, ворвался в ряды бегущих, рассчитывая, что либо они, устыдившись, повернут обратно, либо он сам погибнет вместе с ними. Некоторые, видя его в таком состоянии, действительно остановились и повернули обратно, но при этом внезапно столкнулись лицом к лицу с теми, которые следовали за ними по пятам, и, обратив в бегство всех преследователей, перебили множество из них, полагая, что это люди Альбина.(8) Тут им в подмогу появилась и пришедшая с фланга конница под командованием Лета, которая и довершила разгром. Дело было в том, что Лет, пока исход битвы был неясен, выжидал, надеясь, что оба соперника погибнут, а оставшиеся в живых воины с обеих сторон передадут верховную власть ему; когда же он увидел, что перевес склонился на сторону Севера, то вступил в бой.

 

7(1) Так Север одержал победу, но римская армия потерпела тяжелое поражение, поскольку с обеих сторон пало неисчислимое множество воинов. Это несчастье заставило скорбеть даже многих из числа победителей.(2) Действительно, перед их взором простиралась равнина, целиком заполненная мертвыми телами людей и коней; некоторые из них лежали изувеченные множеством ранений, словно порезанные на куски, другие, не получив ран, были завалены кучами мертвых тел, везде было разбросано оружие и струились целые ручьи крови, которые даже стекали в реки.(3) Альбин нашел убежище в каком-то доме возле Родана, но когда он заметил, что все окрестные места заняты вражескими отрядами, то покончил с собой. Я рассказываю об этом не то, что было написано Севером, а то, что было на самом деле. Увидев тело Альбина, Север сполна насладился этим зрелищем, потешив и глаза, и язык, а затем велел отрезать ему голову и выбросить всё остальное, а голову отослал в Рим и выставил на шесте.(4) Показав этим поступком, что у него нет никаких оснований считаться хорошим императором, он тем самым внушил и нам, и народу еще больший страх, чем тот, который вызывали его предписания, присылаемые в Рим. Ведь теперь, уже подавив всякое вооруженное сопротивление, он стал изливать на безоружных весь тот гнев, который накопился у него в прежние времена. Но больше всего он поразил нас тем, что стал называть себя сыном Марка и братом Коммода и тому самому Коммоду, над которым еще недавно глумился, воздал божественные почести.

 

8(1) Произнося перед сенатом речь, в которой он восхвалял суровость и жестокость Суллы, Мария и Августа как более надежный способ правления и порицал милостливость Помпея и Цезаря, принесшую гибель им самим, Север привел и некоторые доводы в защиту Коммода,(2) сделав выговор сенаторам за то, что они несправедливо обесчестили этого правителя, хотя сами в большинстве своем вели еще худший образ жизни. «Если Коммод, — говорил он, — и давал повод для негодования тем, что собственноручно убивал диких зверей, то ведь и один из вас, старый консуляр, вчера и позавчера в Остии забавлялся с блудницей, изображавшей самку леопарда.(3) Однако, о боги, он же участвовал в гладиаторских боях! А из вас разве никто не участвует? Зачем же тогда и для чего некоторые купили его щиты и те самые золотые шлемы?» Зачитав эту речь, он приказал освободить тридцать пять человек, обвиненных в том, что они держали сторону Альбина,(4) и впоследствии относился к ним так, как будто против них и не было никаких обвинений (а это были не последние люди в сенате), однако посредством сенатского голосования отправил на смерть двадцать девять других, среди которых, разумеется, был и Сульпициан, тесть Пертинакса.

 

(5) Все притворялись, будто держали сторону Севера, но выдавали себя, как только приходили неожиданные известия, не будучи в силах скрывать то, что таили в душе. Когда их ушей внезапно достигал какой-то слух, они реагировали неосторожно, и этим, а также выражением лица и поведением буквально все показывали свое истинное настроение. Некоторые же выдавали себя еще более явно, слишком усердствуя в притворстве.

 

LXXIV 9(5) Север взялся за тех, кто подлежал наказанию... использовать против них в качестве доносчика Эруция Клара, чтобы, с одной стороны, испортить репутацию этого человека, а с другой — сделать обвинительные свидетельства более заслуживающими доверия в глазах общества ввиду знатности и славы обвинителя. Ему самому он пообещал сохранить жизнь и безопасность.

 

(6) Когда же тот предпочел умереть, но не заниматься таким доносительством, Север обратился к Юлиану и уговорил взяться за дело его. За это он предоставил ему свободу, по крайней мере в том смысле, что не подверг его казни или бесчестию. Ведь его утверждения он самым тщательным образом сверял с показаниями, полученными под пыткой, ни во что не ставя положение, которое тогда занимал этот человек.

 

LXXV 5(4) Ввиду того, что обитатели Каледонии не придерживались своих обещаний и готовились выступить на защиту меатов, а также из-за того, что Север в это время был занят войной в соседней стране, Люп был вынужден купить у меатов мир за большие деньги. Он захватил всего нескольких пленников.

 

9(1) После этого Север выступил против парфян. Дело в том, что, пока он был занят гражданскими войнами, они, пользуясь безнаказанностью, захватили Месопотамию, выступив в поход с огромными силами, и чуть было не взяли Нисибию. Этот город они тоже заняли бы, если бы его не спас Лет, который выдержал там осаду.(2) Благодаря этому он умножил свою славу, будучи и без того замечательным человеком и в частной, и в общественной жизни, и в дни войны, и во времена мира. Когда Север прибыл в упомянутую Нисибию, он застал там гигантского кабана, который атаковал и убил всадника, пытавшегося свалить его, полагаясь на собственную силу. Этого кабана с немалым трудом захватил и прикончил большой отряд воинов, причем в его поимке приняли участие тридцать человек.

 

Тушу его доставили Северу.(3) Поскольку парфяне не стали дожидаться Севера и отправились восвояси (а предводителем у них был Вологез, брат которого сопровождал Севера), то император, построив суда на Евфрате, стал продвигаться вдоль реки по суше и по воде. Благодаря тому что построенные корабли были чрезвычайно быстроходными и хорошо снаряженными (а лес вдоль Евфрата и окрестная местность предоставили Северу запас древесины в полном изобилии), он быстро взял Селевкию и Вавилон, оставленные противником.(4) Захватив вслед за тем Ктесифон, Север позволил воинам разграбить его целиком и перебил множество людей, а живыми взял в плен около ста тысяч человек. Впрочем, он не стал ни преследовать Вологеза, ни даже удерживать Ктесифон, но ушел оттуда, словно единственной целью его похода было разграбление этого города. Такое решение объяснялось отчасти незнанием местности, отчасти недостатком припасов.(5) Возвращался он другим путем, поскольку древесина и фураж для скота, обнаруженные на прежней дороге, были израсходованы полностью. Из его воинов одни шли пешком вверх по течению Тигра, а другие плыли на судах.

 

10(1) Вслед за этим Север, пройдя через Месопотамию, попытался взять и Атру, расположенную недалеко оттуда, но ничего не добился; напротив, его осадные машины были сожжены, погибло множество воинов, и очень многие были ранены. Отступив оттуда, Север снялся с лагеря и двинулся дальше.(2) Во время этой войны он казнил двух видных мужей, причем одного из них — Юлия Криспа, трибуна преторианцев, за то, что тот, раздраженный тяготами военного похода, не к месту произнес стих поэта Марона, в котором какой-то воин, сражавшийся на стороне Турна против Энея, сетуя на свою судьбу, говорит: «Ради того, чтобы Турн сделал Лавинию своей женой, мы между тем погибаем ни за грош». А воина по имени Валерий, который выступил с обвинением против него, Север назначил трибуном на место казненного.(3) Он предал смерти и Лета, а причина заключалась в том, что тот был гордым человеком и пользовался любовью воинов, которые поговаривали, что не пойдут в поход иначе, как под командой Лета. Вину за это убийство, которому не было никакого явного основания, кроме зависти, Север свалил на воинов, якобы дерзнувших совершить это против его воли.

 

11(1) Сам же он вновь выступил в поход на Атру, взяв с собой большой запас продовольствия и держа наготове множество осадных машин. Его приводила в негодование мысль о том, что этот город, расположенный посреди уже покоренных областей, один еще оказывает сопротивление. Однако он зря потратил огромные деньги и потерял все машины, кроме построенных Приском, о чем я говорил выше, а также множество воинов.(2) Ведь немало людей погибло, отправившись на поиски фуража, так как варварская конница (я имею в виду арабскую) повсюду обрушивалась на них стремительно и яростно. Кроме того, атрены вели стрельбу на очень дальнее расстояние, поскольку некоторые снаряды они запускали с помощью машин,(3) так что попадали даже в телохранителей Севера, причем одним выстрелом они метали сразу по два снаряда, и в стрельбе участвовало одновременно множество рук и множество метательных приспособлений. Однако больше вреда они причинили осаждающим, когда те подступили к стенам, и еще намного больше, когда они обрушили некий участок стены,(4) ибо атрены стали метать на них, помимо прочего, ту самую асфальтовую нефть, о которой у меня написано выше, и сожгли дотла осадные машины и всех воинов, на которых попало это вещество. Север созерцал всё это с высокого помоста. 12(1) Когда внешняя стена обрушилась в одном месте и все воины устремились вперед, чтобы силой проложить себе дорогу через оставшиеся укрепления, Север помешал им это сделать, приказав подать сигнал к отступлению, который должен был быть отчетливо слышен повсюду.(2) Это место славилось обилием ценностей, особенно приношений богу Солнца, и Север ожидал, что арабы добровольно пойдут на соглашение, чтобы не быть захваченными силой и обращенными в рабство.(3) Как бы то ни было, он пропустил всего один день, и так как никто не отправил к нему вестника для переговоров, то Север без дальнейшего промедления отдал приказ воинам пойти на приступ стен, которые между тем были восстановлены в ночное время. Однако европейцы, которые одни лишь могли чего-то добиться, в гневе единодушно отказали ему в повиновении, а прочие, сирийцы, вынужденные идти на приступ вместо них, погибли страшной смертью.(4) Так божество спасло город, вначале заставив Севера отозвать назад воинов, которые уже могли ворваться внутрь, а затем побудив воинов помешать Северу, когда тот вновь захотел взять Атру.(5) Из-за этого Север оказался в настолько затруднительном положении, что в ответ на обещание одного из своих приближенных захватить город, если император даст ему всего пятьсот пятьдесят воинов — уроженцев Европы, при этом не подвергая опасности остальную часть войска, Север произнес во всеуслышание: «А откуда мне взять столько воинов?» Он имел в виду, что воины ему не повинуются.

 

13(1) Посвятив этой осаде двадцать дней, Север затем двинулся в Палестину, где принес жертвы духу Помпея, а далее по Нилу поплыл в Верхний Египет, осмотрев всю страну, кроме немногих мест; так, например, он не смог достичь границы с Эфиопией из-за эпидемии чумы. (2) Он тщательно изучал всё, даже то, что держалось в тайне, поскольку был таким человеком, который не оставит без внимания ни одной вещи — ни человеческой, ни божественной. Потому-то он и забрал все книги, содержащие какие-то тайные знания, по крайней мере те, которые смог найти, почти изо всех святилищ страны, чтобы никто больше не мог прочитать, что в них написано. Он также запер усыпальницу Александра, чтобы никто больше не мог видеть его тело.

 

(3) Вот чем занимался Север. А мне нет никакой надобности писать о Египте вообще, однако полагаю вполне уместным рассказать те сведения о Ниле, которые я тщательно собрал из всевозможных источников. Эта река, как достоверно известно, берет свой исток на горе Атлас, которая расположена в Макеннитиде, возле западного побережья океана, и намного превосходит высотой все прочие горы, отчего поэты называют ее столпом, подпирающим небо. Никто еще не добирался до ее высшей точки и не видел ее вершин.(4) Потому-то она всегда покрыта снегом и весной оттуда стекает огромное количество воды. Вся местность у подножия горы — болотистая в любое время года, но весной эти болота наполняются водой еще больше, отчего уровень воды в Ниле поднимается ко времени урожая. О том, что именно здесь расположен источник Нила, свидетельствует и то, что и в реке, и в этих местах одинаково рождаются крокодилы и другие животные.(5) И пусть никого не удивляет то, что мы обнаружили сведения, неизвестные грекам в древности. Дело в том, что макенниты обитают по соседству с Нижней Мавретанией и многие из воинов, которые служат там, добираются даже до самого Атласа.

 

14(1) Так обстоят дела с Нилом. Тем временем Плавциан, который делил власть с Севером, имел звание префекта и обладал столь великим могуществом, как никто из людей, предал смерти многих выдающихся людей того же положения, что и он сам.

(2) Плавциан, убив Эмилия Сатурнина, отобрал наиболее важные полномочия у прочих начальников, которые вместе с ними командовали гвардией, чтобы никому власть над преторианцами не внушила честолюбивых стремлений и чтобы никто не стал выжидать случая оказаться во главе императорских телохранителей. Ведь теперь он возымел желание стать не только единственным префектом, но и префектом на вечные времена.(3) Он хотел всего, требовал всего у всех и всё получал. Он не позволил ни одному народу, ни одному городу избежать разграбления, но захватывал и собирал всё и отовсюду. Все посылали гораздо больше ценностей ему, чем Северу. В конце концов, он украл коней тигровой масти, посвященных Гелиосу, с островов Красного моря, отправив туда центурионов.(4) Я полагаю, что одного этого упоминания достаточно, чтобы показать всю его суетливую жажду обогащения и ненасытность. Впрочем, добавлю еще и то, что у себя дома он оскопил сотню римлян благородного происхождения, о чем никто из нас не знал вплоть до его смерти. Такое деяние позволяет любому представить себе, до какого беззакония и произвола он дошел. А оскоплял он не только мальчиков и юношей,(5) но и взрослых мужчин, в том числе женатых; сделал он это для того, чтобы его дочь Плавтилла, на которой позднее женился Антонин, имела в услужении одних только евнухов, в частности для обучения музыке и другим подобным вещам. Вот как получилось, что мы видели одних и тех же людей и мужчинами, и евнухами, и отцами, и лишенными мужской силы, и оскопленными, и бородатыми.(6) Из этого можно было бы не без оснований сделать тот вывод, что Плавциан обладал таким могуществом, какого не было ни у кого из людей, и имел власть, достигающую императорской. И в самом деле, если не говорить о прочем, его изваяния и изображения были не только более многочисленными, но и более крупными, чем статуи и портреты императоров,(7) и устанавливались они не только в других городах, но и в самом Риме, причем от имени не только частных лиц или общин, но и самого сената. Кроме того, все воины и сенаторы клялись «Фортуной Плавциана» и все граждане возносили молитвы за сохранение его жизни.

 

15(1) Самым главным виновником этого был Север, который до такой степени уступил Плавциану все полномочия, что тот играл роль императора, а сам Север — роль префекта. Действительно, помимо прочего, Плавциан в точности знал всё, что Север говорил и делал, а в тайны самого Плавциана не был посвящен никто.(2) Север обручил его дочь со своим сыном, обойдя вниманием множество девушек из почтенных семейств, назначил его консулом и чуть ли не молил богов о том, чтобы Плавциан стал его преемником на посту императора, а однажды даже написал следующее: «Я люблю этого человека так, что молюсь о том, чтобы умереть раньше него».

 

(2) .... так что......кто-то даже осмелился писать к нему как к четвертому Цезарю.

 

(2) Хотя сенат издал много постановлений о его возвеличивании, он принял лишь немногие почести, сказав им: «Любите меня в душе, а не в постановлениях».

 

(3) Север спокойно смотрел на то, как Плавциан размещается на ночлег в более удобных домах и имеет стол обильнее и роскошнее, чем он сам. Так, когда однажды в Никее, моем родном городе, императору захотелось кефали, которая вырастает в местном озере до больших размеров, он послал за ней к Плавциану.(4) Вследствие этого если Север и предпринимал какие-то действия, которые казались направленными на уменьшение власти Плавциана, то все они теряли силу из-за поступков противоположного характера, куда более важных и недвусмысленных. Так, однажды, когда Север навестил его, лежавшего больным в Тианах, воины, охранявшие Плавциана, не позволили свите Севера войти в дом вслед за ним.(5) И человек, устанавливавший порядок рассмотрения судебных дел императором, как-то в ответ на приказание Севера, в тот момент ничем не занятого, представить на его рассмотрение какое-нибудь дело, отказался выполнить распоряжение, заявив: «Я не могу этого сделать, пока мне не прикажет Плавциан».(6) И во всех прочих отношениях Плавциан подчинил императора своему влиянию настолько, что много раз позволял себе дурно обращаться с Юлией Августой. Ее он ненавидел до глубины души и никогда не упускал случая серьезно опорочить ее перед Севером, проводя расследования ее проступков и допрашивая под пыткой женщин знатного рода.

 

(7) Из-за этого она начала заниматься философией и проводила целые дни среди софистов. А сам Плавциан превратился в самого распущенного из людей. Он изрыгал съеденное прямо на пиру, когда уже не мог переваривать пищу из-за обилия снеди и вина; шла дурная слава и о том, как он использовал девушек и юношей, но при этом собственной жене он никогда не позволял ни видеть кого-либо, ни появляться перед кем-либо, даже перед Севером и Юлией, не говоря уже о прочих.

 

16(1) В те дни происходило атлетическое состязание, на которое в принудительном порядке явилось столько атлетов, что мы удивлялись тому, как стадион смог их вместить. В этом состязании участвовали и женщины, которые сражались друг с другом столь жестоким образом, что это дало повод для насмешек и в адрес других, весьма высокопоставленных женщин. Поэтому впредь любым женщинам было запрещено участвовать в единоборствах где бы то ни было.

 

(2) Одно время появилось столь много изваяний Плавциана, что Север (а об этом стоит рассказать), недовольный их обилием, приказал некоторые из них отправить в переплавку. Из-за этого по городам прошел слух, что Плавциан якобы низвергнут и уничтожен, так что некоторые стали разбивать его изображения. Одним из таких людей оказался наместник Сардинии Раций Констант, человек весьма знаменитый.(3) Я упоминаю об этом по следующей причине. Оратор, который обвинял Константа, заявил среди прочего, что скорее небо упадет на землю, чем Плавциан хоть в чем-то будет ущемлен Севером, и что всякий охотнее поверит подобному утверждению, если вдруг об этом заговорят.(4) Однако, несмотря на эти слова оратора и на то, что сам Север горячо подтвердил это нам, помогавшим ему в судебном разбирательстве, сказав: «Невозможно, чтобы мною Плавциану был причинен даже малейший вред», тем не менее этот самый Плавциан после этого не прожил и года, но был умерщвлен, и все его изображения были низвергнуты.(5) Перед этим был выброшен на берег в гавани, названной именем Августа, и пойман кит огромной величины. Чучело этого зверя было доставлено в амфитеатр, и внутри него поместились пятьдесят медведей. Кроме того, в Риме в течение многих дней была видна комета, о которой говорили, что она не предвещает ничего хорошего.

ЭПИТОМА КНИГИ LXXVII

LXXVI 1(1) По случаю десятилетия своего правления Север раздал всем жителям Рима, получающим хлеб, и преторианцам по столько золотых монет, сколько лет он находился у власти. Он чрезвычайно гордился этой щедростью, ибо и в самом деле ни один император никогда не одаривал такой суммой всех сразу; в целом же на этот подарок было израсходовано пятьдесят миллионов денариев.(2) Была отпразднована и свадьба Антонина, сына Севера, и Плавтиллы, дочери Плавциана; последний дал дочери такое приданое, которого хватило бы и пятидесяти женщинам царского рода. Мы видели эти дары, когда их несли через форум во дворец. Мы также приняли участие в свадебном пиршестве, устроенном отчасти с царственной, отчасти с варварской роскошью, и получили в подарок не только всевозможные обычные кушанья, но также сырое мясо и живых животных разного рода.(3) В это же время имели место и всевозможные игры по случаю возвращения и десятилетия власти Севера, а также его побед. На этих играх шестьдесят диких кабанов, выставленных Плавцианом, вступили друг с другом в бой по сигналу и среди большого числа прочих убитых на арене животных были слон и корокотта.(4) Этот последний — индийский зверь, и, насколько я знаю, тогда он был впервые привезен в Рим; окрасом шкуры он напоминает одновременно и льва, и тигра, а обликом представляет своеобразное смешение этих зверей с собакой и лисицей. В амфитеатре был сооружен огромный загон в виде корабля, способный одновременно вместить и выпустить четыре сотни зверей;(5) и когда он внезапно распался, из него выбежали медведи, львицы, пантеры, львы, дикие ослы, бизоны (это некая разновидность диких быков необычного вида), так что можно было в одно и то же время видеть, как в общей сложности семьсот диких и домашних животных бегают туда и сюда и подвергаются избиению. Ведь в соответствии с семидневной продолжительностью празднества и число животных составляло семь раз по сто.

 

2(1) На горе Везувий засиял ярчайший огонь и послышался такой мощный гул, что его было слышно даже в Капуе, в которой я живу всякий раз, когда нахожусь в Италии. Я выбрал это место по разным причинам, но более всего из-за его спокойствия, чтобы, отдыхая от городских дел, писать сей труд.(2) В связи с тем, что произошло на Везувии, неминуемыми представлялись перемены в государстве; и действительно, положение Плавциана не замедлило перемениться. Плавциан ведь, по правде сказать, достиг великого могущества и даже более того, так что даже народ в цирке однажды стал выкрикивать: «Что ты дрожишь? Почему бледнеешь? У тебя же в руках больше, чем у троих».(3) Сказано же это было как будто не про него, а по какому-то другому поводу, но под «тремя» имелись в виду Север и его сыновья Антонин и Гета; бледнел же и дрожал Плавциан постоянно как из-за того образа жизни, который вел, так и из-за надежд, которые питал, и из-за страхов, которые испытывал.

 

Однако до поры до времени истинное лицо Плавциана либо оставалось почти неведомым самому Северу, либо последний делал вид, что не знает о нем.

 

(4) Но после того, как его брат Гета на смертном одре рассказал ему обо всех делах и замыслах Плавциана, которого он ненавидел и теперь уже больше не боялся, Север поставил брату бронзовую статую на форуме и не только не оказывал больше своему префекту тех же почестей, что прежде, но и отобрал у него значительную долю власти.

 

(5) Плавциан был этим страшно возмущен; к тому же он и раньше ненавидел Антонина за то, что тот с презрением относился к его дочери, а теперь проникся к нему еще большей ненавистью, видя в нем причину пренебрежительного отношения к себе, и начал еще более свирепо нападать на него.

 

3(1) По этой-то причине Антонин, питавший отвращение к своей жене, которая была бесстыднейшим созданием, негодовал также и на Плавциана, потому что тот совал нос во все его дела и постоянно донимал своими упреками, и поэтому решил тем или иным способом избавиться от него.(2) С этой целью он через своего воспитателя Эвода подговорил центуриона Сатурнина и еще двух других людей того же звания сделать ему заявление о том, что десять центурионов, в числе которых были и они, получили от Плавциана приказ умертвить и Севера, и Антонина;(3) и они зачитали какую-то записку, которую будто бы получили в связи с этим заговором. Это произошло неожиданно во время празднества, устроенного во дворце в честь обожествленных предков, когда зрелища уже завершились и должен был начаться пир. Это обстоятельство отнюдь не поспособствовало обману,(4) ибо Плавциан никогда не решился бы отдать подобный приказ сразу десяти центурионам ни в Риме, ни во дворце, ни в тот день, ни в тот час и уж тем более в письменном виде. Тем не менее Север посчитал это свидетельство заслуживающим доверия, потому что накануне ночью ему приснилось, что Альбин жив и готовит против него заговор.

 

4(1) Он поэтому спешно вызвал Плавциана, якобы по другому делу. Тот так спешил — либо это божество заранее предвещало ему погибель, — что мулы, на которых он ехал, замертво свалились во дворе дворца.(2) Когда он вошел, привратники, стоявшие у решетчатых дверей, пропустили внутрь только его одного, не позволив больше никому войти вместе с ним так же, как он сам когда-то поступил с Севером в Тианах. Это внушило ему некоторые подозрения, и он испугался, однако, не имея пути к отступлению, вошел.

 

(3) Север заговорил с ним весьма дружелюбно и спросил: «Что подвигло тебя так поступить? Почему ты решил нас убить?» Он предоставил ему слово и сделал вид, что готов выслушать его оправдания. Но, поскольку Плавциан всё отрицал и выражал изумление сказанным, Антонин, вскочив с места, выхватил у него меч и ударил кулаком;(4) он хотел даже прикончить его собственной рукой, когда тот сказал: «А ты оказался проворнее меня в убийстве»; но, остановленный отцом, приказал одному из слуг умертвить Плавциана. И кто-то, выдернув из его бороды несколько волосков, отнес их Юлии и Плавтилле, которые находились в одном месте и еще ничего не слышали о случившемся, и сказал: «Вот ваш Плавциан!», чем одну поверг в скорбь, а другую обрадовал.(5) Так этот человек, обладавший среди моих современников величайшей властью, перед которым испытывали страх и трепетали больше, чем перед самими императорами, и который уповал на еще большее, был убит своим зятем и вышвырнут из дворца на улицу; только потом по приказу Севера его тело подобрали и предали погребению.

 

5(1) После этого Север созвал сенат в курию, однако не стал возводить на Плавциана никаких обвинений, но просто посетовал на слабость человеческой природы, которой не по силам выносить чрезмерные почести,(2) и упрекнул самого себя за то, что так почитал и любил этого человека, а потом приказал тем, кто раскрыл ему заговор Плавциана, обо всем рассказать нам, но сначала удалил из курии тех, чье присутствие не было необходимым, с тем чтобы самим отказом дать им понять, что не вполне им доверяет.(3) Таким образом, из-за связи с Плавцианом многие подверглись опасности, а некоторые лишились жизни. Впрочем, Цэран, хотя и признавал, что был его другом (попросту притворяясь, как это обычно бывает с большинством людей, которые склонны причислять себя к любимцам судьбы) и что всякий раз, когда те, кто оказался в числе подозреваемых, приглашались в дом Плавциана прежде всех прочих, спешивших засвидетельствовать ему свое почтение, он следовал в их толпе где-то в самом конце, у последних ворот, тем не менее отрицал, что был посвящен в тайные замыслы Плавциана,(4) утверждая, что всегда пребывал в промежуточном положении, так что Плавциану казалось, что он остается снаружи, а тем, кто был снаружи, — что он находится внутри. Этими заявлениями он вызвал к себе еще большие подозрения, тем более что однажды, когда Плавциану приснилось, будто рыбы выскочили из Тибра и упали к его ногам, Цэран объявил, что тот будет править и сушей, и водой.

 

(5) Однако этот человек, проведя семь лет в ссылке на острове, был потом отозван назад, стал первым египтянином, включенным в состав сената, и занял должность консула, не исполняя до этого, подобно Помпею, никаких других должностей.(6) А вот Цецилию Агриколе, числившемуся среди первых льстецов Плавциана и никем из людей не превзойденному в своей порочности и разнузданности, был вынесен смертный приговор; вернувшись домой, он вдоволь выпил охлажденного вина, разбил кубок, купленный за пятьдесят тысяч денариев, и, взрезав себе вены, умер на его осколках.6(1) Что же касается Сатурнина и Эвода, то тогда они были удостоены почестей, но позже были казнены Антонином. Когда мы собирались воздать Эводу хвалу в нашем постановлении, Север остановил нас, сказав: «Негоже, чтобы в вашем заявлении записано было что-то подобное об императорском отпущеннике».(2) И не только этому человеку, но и всем прочим императорским вольноотпущенникам не позволял он заноситься и важничать; и за это он пользовался доброй славой. Сенаторы, со своей стороны, провозглашая ему хвалу, однажды даже прокричали такие слова: «Хороши у всех дела, потому что ты правишь хорошо!»(3) Плавтилла и Плавций, дети Плавциана, были тогда оставлены в живых — их сослали на Липару, но при Антонине они погибли; впрочем, и покуда были живы, влачили они жизнь, полную страха, бесчисленных бедствий и лишений.

7(1) Сыновья Севера, Антонин и Гета, словно бы избавившись в лице Плавциана от надсмотрщика, пустились во все тяжкие. Они путались с женщинами и растлевали мальчиков, сорили деньгами, приятельствовали с гладиаторами и колесничими, состязались друг с другом там, где имели общие интересы, но ссорились там, где их устремления расходились,(2) ибо если один увлекался чем-то, то второй непременно выбирал прямо противоположное. В конце концов они затеяли друг с другом некое состязание, устроив гонки на упряжках пони, и соперничали столь сильно, что Антонин свалился со своей двуколки и сломал ногу.(3) Во время болезни и лечения своего сына Север не пренебрегал ни малейшей своей обязанностью, но вершил суд и занимался всеми делами, относящимися к власти. За это он удостоился похвал, а за умерщвление Квинтилла Плавциана — осуждения. Он предал смерти и многих других сенаторов, причем некоторых после того, как им должным образом в его присутствии предъявляли обвинения, давали возможность выступить в свою защиту и выносили приговор.

(4) Квинтилл, муж благороднейшего происхождения, в течение очень долгого времени входивший в число первых сенаторов, стоял тогда на пороге старости и жил в деревне, не вмешиваясь ни в какие дела и не совершая ничего противозаконного, но тем не менее стал жертвой доноса и был уничтожен. Итак, собираясь принять смерть, он послал за своим погребальным убором, который давно заблаговременно себе приготовил, и, увидев, что он истлел от времени, воскликнул: «Что это значит? Мы опоздали». Затем, воскурив ладан, он сказал: «Я молюсь о том же, чего пожелал Сервиан Адриану». Так он тогда умер; и были устроены гладиаторские бои, во время которых, помимо прочего, было убито десять тигров.

 

8(1) Вслед за этим была поставлена точка в деле Апрониана, которое даже как слух представляется невероятным. Поводом для обвинения послужило то, что кормилица Апрониана, как утверждали, однажды увидела сон, предвещавший ему императорскую власть, и, кроме того, его подозревали в применении магии ради достижения данной цели. При этом осужден он был в то время, когда занимал пост наместника Азии.(2) В зачитанных нам показаниях против него, которые были получены под пыткой, было записано, что, когда на допросе у одного свидетеля пытались выведать, кто передал сон и кто о нем слышал, тот отвечал среди прочего следующее: «Я видел, как заглянул какой-то лысый сенатор».(3) Услышав это, мы ощутили весь ужас своего положения. И хотя никакого имени ни осведомитель не назвал, ни Север не записал, все были настолько ошеломлены, что страх охватил даже тех, кто никогда не бывал в доме Апрониана, причем напуганы были не только те, кто вовсе не имел волос на голове, но даже люди с залысинами на лбу.(4) И хотя никто уже не был уверен в своей безопасности, кроме тех сенаторов, которые могли похвастаться густой шевелюрой, все озирались кругом, высматривая вероятных подозреваемых, и перешептывались: «Это, должно быть, такой-то», «Нет, такой-то». Не стану умалчивать и о том, что тогда случилось со мной, каким бы нелепым это ни показалось. Я пришел в такое смятение, что начал ощупывать волосы на своей голове.(5) То же самое происходило тогда со многими другими сенаторами. И все наши взоры были обращены к более или менее лысым, словно тем самым мы пытались убедить себя в том, что опасность угрожает не всем нам, а исключительно этим людям.

 

Так продолжалось до тех пор, пока не выяснилось, что тот лысый сенатор был одет в тогу-претексту.

 

(6) Как только мы услышали об этом обстоятельстве, наш взгляд застыл на Бебии Марцеллине, ибо он занимал должность эдила и был совершенно лысым. Поднявшись со своего места и выйдя на середину, он произнес: «Этот человек, конечно же, без труда опознает меня, если действительно видел».(7) После того как мы одобрили это предложение, был введен осведомитель, который, несмотря на то, что Бебий находился рядом, долгое время глядел по сторонам в поисках того, кого он должен был опознать, и молчал. Наконец, едва заметным кивком его направили в нужную сторону, и он указал на Бебия Марцеллина.9(1) Так Марцеллин был осужден из-за любопытного взгляда одного лысого человека и был выведен из здания сената, оплакивая свою судьбу. Пройдя через форум, он отказался идти дальше, но прямо здесь простился со своими детьми, которых было четверо, и произнес в высшей степени трогательные слова: «Одно только печалит меня, дети мои, — сказал он, — то, что я покидаю вас живыми».(2) Затем ему отрубили голову, прежде чем Север узнал о вынесенном ему приговоре. Однако справедливое отмщение настигло Полления Себенна, который допустил обвинение, приведшее к смерти Марцеллина. Он был выдан Сабином норикам, с которыми, будучи у них наместником, обходился отнюдь не по-доброму, и подвергся исключительному унижению;(3) мы видели его распростертым на земле и жалобно умоляющим о помощи, и если бы он не получил пощады благодаря своему дяде Ауспексу, то погиб бы жалкой смертью. Сей Ауспекс был человеком в высшей степени остроумным, речистым, презирал весь род людской, всегда был готов друзьям угодить, а недругам отомстить.(4) Передают множество его едких и остроумных изречений как по поводу разных людей, так и обращенных к самому Северу. Одно из них следующее. Когда император был записан в род Марка, Ауспекс сказал: «Поздравляю тебя, Цезарь, с тем, что ты обрел отца», как будто он до этого времени не знал отца в силу своего темного происхождения.

 

10(1) В это же время некий Булла, италиец, собрал разбойничью шайку почти в шестьсот человек и в течение двух лет подвергал Италию разграблению, несмотря на присутствие императоров и многочисленных воинов.(2) Ибо, хотя за ним гонялось множество людей и сам Север ревностно его разыскивал, он так и оставался неузнанным, даже когда его узнавали, ненайденным, — когда его находили, неохваченным, — когда его захватывали, — и всё это благодаря его щедрым взяткам и изворотливости. Он имел сведения обо всех, кто покидал Рим и кто прибывал в Брундизий, кто и в каком числе там находится и кто сколько с собой имеет.(3) Большую часть людей он, обобрав, тут же отпускал, а вот ремесленников удерживал на некоторое время и затем, воспользовавшись их мастерством, отправлял назад с подарками. Когда однажды двое членов его шайки были схвачены и их вот-вот должны были отправить на растерзание зверям, он пришел к тюремщикам под видом начальника своей родной области, которому-де требуются люди с такими приметами, и, получив их, таким образом спас своих сообщников.(4) Он также явился к центуриону, которому было поручено уничтожить его шайку, и, притворившись кем-то другим, сам сделал на себя донос, обещал центуриону, если тот последует за ним, выдать разбойника и так, под тем предлогом, что отведет его к Феликсу (это было другое прозвище, которым он пользовался), завел его в низину, поросшую густым кустарником, и без труда взял в плен.(5) Затем, облачившись в платье должностного лица, он взошел на трибунал, вызвал этого центуриона, приказал обрить ему половину головы и сказал: «Передай своим господам, пусть они кормят своих рабов, чтобы те не обращались к разбою». Действительно, в шайке у Буллы было очень много императорских вольноотпущенников, одни из которых получали маленькое жалованье, а другие и вовсе никакого.(6) Север, когда ему сообщили обо всех этих случаях, страшно разозлился при мысли, что в то время как в Британии руками других военачальников он ведет победоносные войны, ему самому в Италии оказался не по силам какой-то разбойник; в конце концов он послал трибуна из числа своих телохранителей с большим числом конных воинов, пригрозив ему страшным наказанием, если тот не доставит ему этого бандита живым. Итак, этот трибун, узнав, что разбойник состоит в связи с чужой женой, и обещав ей освобождение от наказания, убедил ее с помощью мужа оказать им содействие.(7) Благодаря этому тот был схвачен, когда спал в какой-то пещере. Префект Папиниан спросил его: «Почему ты стал разбойником?», на что тот отвечал: «А почему ты стал префектом?» И затем после соответствующего объявления через глашатая он был отдан на растерзание диким зверям, а его шайка была рассеяна — вот до какой степени вся сила этих шестисот человек заключалась в нем одном.

 

11(1) Север, видя, что его сыновья отклонились от должного образа жизни, а войска расслабились от праздности, предпринял поход в Британию, хотя и понимал, что он оттуда не вернется. Он узнал об этом прежде всего по звездам, под которыми родился (и которые он распорядился изобразить на потолках тех комнат во дворце, где он обычно вершил суд, с тем чтобы они были у всех на виду, за исключением той части неба, которая, как выражаются астрологи, «указывает на час», когда он появился на свет; эту часть он не изобразил одинаковым образом в разных комнатах); слышал он о своей судьбе и от предсказателей.(2) Ведь удар молнии поразил его статую, стоявшую у ворот, через которые он собирался выступить в поход, и обращенную на ту дорогу, что вела к месту назначения; при этом он уничтожил три буквы из его имени. По этой причине, как пояснили предсказатели, он и не вернется, но на третий год после этого расстанется с жизнью. Взял он с собой огромное количество денег.

 

12(1) Самыми главными народами Британии являются два — каледонцы и меаты, а названия других, так сказать, слились в эти два. Меаты обитают за той самой стеной, что разделяет остров на две части, а каледонцы дальше за ними; оба племени населяют дикие и бедные водой горы, пустынные и болотистые равнины, не имеют ни стен, ни городов, не возделывают полей, но кормятся благодаря своим стадам, охотничьей добыче и кое-каким диким плодам,(2) ибо рыбы, которая там водится в несметном количестве, они не едят. Живут они в шатрах, не пользуясь ни одеждой, ни обувью, женщинами владеют сообща и всё потомство воспитывают вместе. По большей части имеют они народное правление и весьма охотно занимаются грабительскими набегами; по этой причине они выбирают своими предводителями самых отважных мужей.(3) Сражаются они и на колесницах, используя небольших и быстрых лошадей, и в пешем строю; в беге они чрезвычайно стремительны и очень устойчивы в обороне. Вооружены они щитами и короткими копьями с прикрепленными внизу древка бронзовыми шаровидными погремушками, которые при сотрясении гремят и устрашают неприятелей; имеются у них также и кинжалы.(4) Они умеют переносить и голод, и стужу, и всякого рода тяготы; ведь, погрузившись в болото так, что над водой остается только голова, они проводят так по многу дней, а в лесах питаются корой и кореньями и на всякие чрезвычайные обстоятельства готовят особый вид пищи, съедая кусочек которой всего лишь размером с боб, они не испытывают ни голода, ни жажды.

 

(5) Вот что представляет собой остров Британия, и таких имеет он жителей, во всяком случае, в незамиренной своей части. Ведь то, что это остров, было, как я уже говорил, с очевидностью доказано в то время. Он имеет в длину девятьсот пятьдесят миль, в ширину, в самом протяженном месте, — триста восемь, а в самом узком — сорок. Из всей этой площади мы владеем немногим меньше половины.

 

13(1) Итак, Север, желая покорить весь этот остров, вторгся в Каледонию и, продвигаясь в глубь страны, столкнулся с бесчисленными трудностями: приходилось и леса вырубать, и срывать возвышенности, и засыпать болота, и возводить переправы через реки;(2) при этом, однако, он ни разу не вступал в сражение и не видел врага, построенного в боевые порядки. Неприятели преднамеренно пускали стада мелкого и крупного скота перед римскими воинами, чтобы увлечь их захватом добычи и, заманив как можно дальше, измотать. Дело в том, что римляне сильно страдали из-за дурного качества воды и, стоило им рассеяться, подвергались нападениям. Когда же они оказались не в состоянии идти, то сами умерщвляли друг друга, дабы избежать захвата в плен, так что в целом погибло до пятидесяти тысяч человек.(3) Однако Север не останавливался, пока не приблизился к крайнему пределу острова. Здесь он самым тщательным образом произвел наблюдения за движением солнца и протяженностью дней и ночей как в летнее, так и в зимнее время.(4) Таким образом, пронесенный, можно сказать, через всю вражескую страну (дело в том, что большую часть пути его действительно по причине его немощи несли в крытых носилках), он вернулся в дружественную часть острова, после того как принудил британцев заключить мир на условиях оставления ими немалой части их земли.

 

14(1) Антонин причинял ему бесконечные тревоги и беспокойство и своим разнузданным образом жизни, и явной готовностью при первой возможности убить брата, и, наконец, тем, что он затевал заговор и против самого императора. Как-то раз он неожиданно выскочил из своей палатки, крича во все горло, что над ним надругался Кастор. Этот человек был лучшим из отпущенников в окружении Севера и занимал одновременно должности его секретаря и спальника. На этот крик собрались некоторые воины, которые были заранее подготовлены, и стали кричать вместе с ним, но быстро присмирели, когда среди них появился сам Север и наказал наиболее ретивых смутьянов.(3) В другой раз, когда они оба направлялись на встречу с каледонцами, чтобы принять у них сдачу оружия и обсудить условия перемирия, Антонин прямо попытался собственной рукой убить отца. Ехали верхом, скакал в том числе и Север, несмотря на то, что из-за болезни он подвязал ноги, в сопровождении остального войска и при этом на виду у неприятельского отряда.(4) И при таких-то условиях, когда все двигались в тишине и порядке, Антонин осадил своего коня и обнажил меч, словно собираясь поразить своего отца в спину. Однако скакавшие сзади, увидев это, закричали, и поэтому Антонин, смутившись, больше ничего не сделал. Север, обернувшись на их крик, увидел меч, не произнес ни слова, но поднялся на трибунал и, завершив необходимые дела, вернулся в свою ставку.(5) Тогда, вызвав сына, а также Папиниана и Кастора, он приказал положить меч так, чтобы его легко можно было взять, и упрекнул юношу за то, что тот вообще дерзнул на подобное, но в особенности за то, что тот готов был совершить столь ужасное преступление на виду у всех, как союзников, так и врагов, и в заключение сказал: «Если ты действительно хочешь меня зарезать, убей меня здесь.(6) Ведь ты полон сил, тогда как я стар и немощен. Если же ты не отрекаешься от этого деяния, но не решаешься поразить меня собственной рукой, то рядом с тобой стоит префект Папиниан, которому ты можешь приказать меня умертвить: ведь он исполнит любой твой приказ так, словно ты и есть император».(7) Сказав так, он тем не менее не причинил Антонину никакого зла, хотя сам не раз осуждал Марка за то, что тот тайно не устранил Коммода, и сам же не раз грозился так поступить со своим сыном. Однако подобные угрозы он всегда произносил в припадке гнева, тогда же он проявил большую любовь к своему отпрыску, нежели к государству; впрочем, поступая таким образом, он предавал другого своего сына, так как прекрасно понимал то, что произойдет в дальнейшем.

 

15(1) После того как жители острова вновь подняли восстание, он, собрав воинов, приказал им вторгнуться во вражескую страну и убивать всех, кто им попадется, при этом он процитировал такие слова:

Чтоб никто не избег от погибели черной

И от нашей руки! ни младенец, которого матерь

Носит в утробе своей, чтоб и он не избег погибели черной!

Когда это произошло и каледонцы присоединились к восстанию меатов, он начал готовиться лично возглавить военные действия против них, и пока он этим занимался, его унесла болезнь четвертого февраля, причем, как утверждают, не без помощи Антонина. Так или иначе, прежде чем расстаться с жизнью, он, говорят, обратился к своим сыновьям с такими словами (я привожу то, что было сказано, ничего не приукрашивая): «Живите дружно, обогащайте воинов, а на всех остальных не обращайте внимания».(3) После этого его тело, облаченное в военную одежду, возложили на костер, вокруг которого, отдавая ему честь, совершили бег воины и его сыновья, и те, кто что-то имел под рукой, бросили в качестве воинских даров в костер, который подожгли его сыновья.(4) После этого кости его сложили в урну из пурпурного камня, доставили в Рим и поместили в гробницу Антонинов. Рассказывают, что Север послал за этой урной незадолго до смерти и, ощутив ее приближение, сказал: «Ты остановишь человека, которого не мог остановить весь мир».

 

16(1) Ростом он был невысок, но обладал немалой силой, хотя в конечном итоге совсем ослаб от подагры, умом был наделен исключительно проницательным и сильным; что касается образованности, то он к ней скорее стремился, нежели имел, и поэтому был богаче мыслями, нежели словами.(2) С друзьями внимательный, с врагами до крайности суровый, ревностный во всех своих начинаниях и стремлениях, но безразличный к тому, что о нем говорили; по этой причине он изыскивал деньги всеми возможными способами, но ради них никого не убивал;(3) на необходимые расходы он нисколько не скупился и восстановил очень многие старинные постройки, написав на них свое имя, как если бы изначально построил их на свои собственные средства; однако немало он потратил и впустую на восстановление и строительство других зданий, возведя, например, чрезмерно большой храм Диониса и Геракла.

 

(4) Впрочем, несмотря на свои огромные траты, он тем не менее оставил после себя не какие-то несколько десятков тысяч денариев, но много более того. Он осуждал тех, кто не сдерживал своих страстей, и поэтому даже издал ряд законов против прелюбодеяний, из-за чего количество дел по обвинению в этом преступлении стало чрезвычайно большим (в самом деле, когда я был консулом(205-206 г.н.э.), я нашел три тысячи исковых заявлений, внесенных в список); но, поскольку лишь очень немногие люди получали наказание по этим обвинениям, он и сам перестал ими интересоваться.(5) В связи с этим рассказывают о весьма остроумном замечании, которое высказала жена каледонца Аргентококса Юлии Августе. Когда императрица после заключения мира шутливо беседовала с ней о вольных отношениях британских женщин с мужчинами, та сказала: «Мы гораздо лучше выполняем требования природы, нежели вы, римские женщины, ибо мы открыто вступаем в связь с наилучшими мужами, тогда как вы позволяете тайно соблазнять себя самым худшим».

 

17(1) Так высказалась тогда британская женщина. Север же в мирное время придерживался следующего образа жизни. Обычно еще до рассвета он занимался каким-нибудь делом и потом совершал прогулку, обсуждая и слушая вопросы, относящиеся к интересам державы; после этого вершил правосудие, если только не было какого-нибудь большого празднества. При этом он поступал наилучшим образом, ибо он и тяжущимся сторонам времени предоставлял в избытке, и нас, своих советников по судебным делам, наделил полной свободой слова.(2) Судебными делами он занимался до полудня и затем совершал конную прогулку, насколько позволяли ему силы, после чего, выполнив некоторые гимнастические упражнения, мылся в бане. Завтракал он весьма обильно либо в одиночку, либо со своими сыновьями. Потом он обыкновенно ненадолго ложился вздремнуть и, поднявшись, посвящал себя прочим обязанностям, а далее во время прогулки предавался занятиям греческим и латинским красноречием.(3) Затем вплоть до вечера он снова мылся и обедал вместе со своими приближенными; он ведь очень редко приглашал кого-либо из посторонних и устраивал пышные пиры только в те дни, когда это было совершенно необходимо.(4) Прожил он шестьдесят пять лет, девять месяцев и двадцать пять дней (он ведь родился одиннадцатого апреля), из них правил в течение семнадцати лет, восьми месяцев и трех дней. Он вообще был настолько деятелен, что, даже испуская дух, прошептал: «Давайте действовать, у нас еще есть дела».

ЭПИТОМА КНИГИ LXXVIII

LXXVII 1(1) После этого всю власть захватил Антонин, ибо на словах он, конечно, делил ее со своим братом, но в действительности с самого начала правил единолично. Он заключил мир с варварами, оставил их земли и вывел гарнизоны из крепостей. Что же касается его ближайшего окружения, то одних, включая префекта Папиниана, он уволил, а других казнил, и в том числе своего воспитателя Эвода, а также Кастора, свою жену Плавтиллу и ее брата Плавция.(2) Даже в самом Риме он погубил человека, в котором не было ничего особенного, кроме его занятия, сделавшего его довольно известным. Речь идет о колесничем Евпрепе, поплатившемся жизнью за то, что поддерживал ненавистную Антонину цирковую партию. Так он и погиб, достигший уже пожилого возраста и увенчанный победными венцами на многих состязаниях. Ведь это он одержал семьсот восемьдесят две победы, чего не добивался никто другой.(3) Брата же своего Антонин желал убить еще при жизни Севера, но тогда он не мог пойти на это из-за отца, а позднее по дороге в Рим — из-за легионеров. Ибо солдаты были весьма благосклонны к Гете, особенно потому, что внешне он был очень похож на Севера. Когда же Антонин прибыл в Рим, то он и от брата избавился.(4) Оба они, конечно, делали вид, что относятся друг к другу с любовью и почтением, но поступали прямо противоположным образом, и становилось очевидным, что между ними случится нечто ужасное.

 

Такой исход был предсказан еще до того, как они прибыли в Рим. Ибо, когда сенат постановил ради согласия между ними принести жертвы богам и в том числе самому Согласию, служители подготовили жертву, приносимую в дар этому божеству,(5) прибыл консул, дабы принять участие в заклании, но служителей не обнаружил, а те не нашли его, так что и тот, и другие провели, можно сказать, всю ночь в поисках друг друга, и поэтому совершить жертвоприношение тогда оказалось невозможным.(6) На следующий день два волка, появившихся на Капитолии, были оттуда изгнаны. Один из них был пойман и убит где-то на форуме, а другого смерть настигла позднее за пределами померия. Нечто подобное произошло и с братьями.

 

2(1) Антонин задумал убить своего брата во время Сатурналий, но не смог, ибо его злой умысел стал уже слишком явным для того, чтобы сохранить его в тайне. Вот почему между ними, подозревавшими друг друга в заговоре, случилось множество ссор, и с обеих сторон были предприняты многочисленные меры предосторожности.

 

(2) В связи с тем, что и дома, и в чужих краях Гета днем и ночью находился под охраной множества воинов и борцов, Антонин уговорил мать пригласить их одних в ее покои, будто бы для примирения. Поверив в это, Гета пошел вместе с братом,(3) но, когда они оказались внутри, несколько центурионов, получивших предварительные указания от Антонина, ворвались все вместе внутрь и закололи Гету, который, увидев их, бросился к матери, обхватил руками ее шею и прижался к ее груди, плача и восклицая: «Мамочка родимая, мамочка родимая, спаси, убивают!»(4) Вот так, став жертвой обмана, она увидела, как ее собственного сына предательски убивают у нее на руках, и приняла его гибель, можно сказать, у того же самого чрева, из которого он появился на свет. При этом ведь она вся была залита кровью и не обратила никакого внимания на то, что у нее ранена рука.(5) Тем не менее ей не довелось скорбеть и горевать о своем сыне, несмотря на его безвременную и столь ужасную смерть (Гета прожил всего двадцать два года и девять месяцев), но она была вынуждена веселиться и ликовать, словно великое счастье выпало на ее долю, — (6) до того пристальное наблюдение велось за всеми се словами, и жестами, и даже цветом ее кожи. Лишь ей одной, Августе, жене императора и матери императоров, не было позволено даже в домашней обстановке оплакивать столь великое горе.

 

3(1) Антонин, несмотря на вечернее время, отправился к войску, а по дороге всё время причитал, что против него составлен заговор и его жизнь в опасности. Прибыв в лагерь, он сказал: «Возрадуйтесь, соратники, ибо теперь уже в моей власти совершать для вас благодеяния!» И прежде чем они услышали обо всем, что произошло, он заткнул их рты столь многочисленными и столь щедрыми обещаниями, что им было уже не до благочестивых мыслей и слов.

 

(2) «Я один из вас, — говорил он, — и лишь ради вас я намерен жить, дабы угождать вам, ибо все мои сокровищницы принадлежат вам». А еще он заявил следующее: «Более всего я желаю провести жизнь вместе с вами, а если это невозможно, то вместе с вами умереть. Ведь я совсем не боюсь смерти и мечтаю встретить ее в бою. Ибо мужу надлежит погибнуть в сражении и никак иначе».(3) На следующий день он сделал в сенате несколько заявлений, а затем, поднявшись со своего места и подойдя к выходу, молвил: «У меня к вам важное объявление. Пусть на радость всему миру возвратятся все изгнанники, за какие бы преступления они ни были осуждены и каким бы ни был вынесенный им приговор». Так он очистил острова от ссыльных и подарил свободу самым опасным преступникам, но немногим позже его стараниями острова оказались наполнены вновь.4(1) Из числа императорских вольноотпущенников и солдат, находившихся на службе у Геты, Антонин немедленно убил двадцать тысяч человек, включая и мужчин, и женщин, где бы во дворце ни находился кто-либо из них; из людей же выдающихся он казнил наряду с прочими также Папиниана.

 

(1) Когда преторианцы выступили с рядом обвинений против Папиниана и Патруина, Антонин позволил воинам убить этих людей, сказав при этом: «Не ради себя, но ради вас я правлю, а потому вижу в вас и обвинителей, и судей».

 

(2) Убийцу Папиниана он упрекнул в том, что тот воспользовался топором, а не мечом.

Он также задумал лишить жизни Килона, своего воспитателя и благодетеля, который при его отце служил префектом Города и которого он сам часто называл отцом.(3) Посланные к Килону воины первым делом забрали его серебряную посуду, одежду и прочее добро, а его самого повели по Священной дороге, дабы доставить его во дворец и там убить. Обут он был в сандалии (ибо в момент задержания оказался в купальне) и облачен в короткий хитон.

 

(4) Солдаты разорвали его одеяние и изуродовали его лицо, так что народ и воины городского гарнизона пришли в негодование, и тогда Антонин, испытывая трепет и страх перед ними, явился к ним и, накинув на Килона свой плащ (ибо он был в военном облачении), молвил: «Не оскорбляйте моего отца, не бейте моего воспитателя!»

(5) Что же касается центуриона, получившего приказ убить Килона, и солдат, посланных вместе с ним, то они были казнены под тем предлогом, что будто бы устроили заговор против этого человека, но на самом деле за то, что они его не убили.

 

5(1) Антонин столь усердно выражал свою мнимую любовь к Килону, что произнес даже такие слова: «Заговор против него — это заговор против меня». Когда же находившиеся рядом с ним люди похвалили его за эти слова, он ответил им: «Не зовите меня ни Гераклом, ни именем любого другого бога». Сказал же он так не потому, что не желал называться богом, но потому, что не хотел совершать поступки, достойные божества.(2) Ибо во всех делах он проявлял безрассудство и, в частности, одних и тех же людей сначала окружал почестями, а затем внезапно покрывал позором без всяких на то оснований; он также щадил тех, кого совсем не следовало, и карал тех, кто этого менее всего заслуживал.

 

(3) Юлиан Аспср, человек блестящего образования и ума, вместе со своими сыновьями был возвеличен Антонином, так что шествовал по Городу в окружении великого множества ликторов, но тут же попал в опалу, а затем, униженный и охваченный великим страхом, был отправлен в родной город.

 

(4) Еще одного человека, Лена, Антонин также подверг бы бесчестию или казнил, если бы тот не был серьезно болен. Антонин перед солдатами назвал его хворь нечестивой, потому что она не позволила ему нечестиво с ним поступить.

 

(5) Он также лишил жизни Тразею Приска, который никому не уступал ни родовитостью, ни умом.

 

Он и многих других своих прежних друзей казнил.

 

6(1) «Всех не могу ни назвать, ни исчислить» достойных мужей, которых он уничтожил безо всякой причины. Поскольку казненные были в те времена довольно известными людьми, Дион приводит список их имен. Я же ограничусь упоминанием о том, что Антонин без разбора уничтожал всех подряд, — «и виновных, и правых», и покалечил Рим, лишив его достойных людей.

 

(1) Антонин принадлежал к трем народам, и в нем не было решительно ни одной их доблести, но присутствовали все их пороки, собранные воедино: легкомыслие, трусость и наглость галлов, африканская свирепость и дикость, а также сирийское коварство, ибо он был сирийцем по матери.

 

(2) Перейдя от убийств к состязаниям, он и на этом поприще проявил не меньшую кровожадность. Дело даже не в том, что он в театре убил слона, носорога, тигра и зебру, а в том, что он радовался кровопролитию как можно большего числа гладиаторов и одного из них, Батона, заставил сражаться в один и тот же день с тремя противниками подряд, а после того, как гладиатор этот был убит в последнем поединке, Антонин устроил ему пышные похороны.

 

7(1) Он был столь горячим поклонником Александра, что даже обзавелся оружием и чашами, которые ранее будто бы принадлежали македонскому царю. Кроме того, он устанавливал его изваяния как в военных лагерях, так и в самом Риме и набрал фалангу, состоявшую из одних лишь македонцев и насчитывавшую шестнадцать тысяч воинов, назвав ее «фалангой Александра» и вооружив солдат по образцу того времени.(2) Их снаряжение включало в себя шлем, изготовленный из невыделанной бычьей шкуры, панцирь, сотканный из тройных льняных нитей, бронзовый щит, длинное копье, короткий дротик, сапоги и меч. Тем не менее и этого ему было недостаточно, но самого Александра он стал называть «восточным Августом» и однажды даже написал сенату, что этот человек вновь явился на свет в обличии Августа, дабы прожить в новом теле долгую жизнь, ибо прежняя оказалась совсем короткой.(3) Он воспылал лютой ненавистью к философам, называемым аристотелианцами, так что даже пожелал сжечь все их книги, запретил их совместные трапезы, которые они проводили в Александрии, и лишил их остальных благ, которыми они пользовались, попрекая их тем, что Аристотель будто бы был причастен к смерти Александра.

 

(4) Вот как он себя вел и, клянусь Юпитером, держал при себе множество слонов, дабы напоминать тем самым Александра, или, что более вероятно, Диониса.

 

8(1) Преклоняясь перед Александром, Антонин полюбил и македонцев, так что однажды, похвалив центуриона, принадлежавшего к македонскому племени, за то, что тот ловко вскакивал на лошадь, он сначала его спросил: «Откуда ты?» Затем, узнав, что тот был македонцем, он поинтересовался: «Как твое имя?» Услышав в ответ «Антигон», он продолжил расспрашивать: «А как звали твоего отца?» Когда же тот ответил, что имя отца было Филипп, Антонин сказал: «Это всё, что мне было нужно», и немедленно вознес его над всеми прочими военными чинами, а чуть позже причислил его к сенаторам, побывавшим в звании претора.(3) Был еще один человек, не имевший никакого отношения к Македонии, который совершил множество тяжких преступлений, и его дело было передано на рассмотрение Антонину по апелляционной жалобе. Имя его было Александр, и обвинитель постоянно твердил «кровожадный Александр», «ненавистный богам Александр». Тогда Антонин пришел в ярость, словно услышав дурное о самом себе, и сказал: «Если тебе недостаточно сказать «Александр», можешь быть свободен».

 

9(1) Антонин, сей величайший поклонник Александра, был великий любитель расточать деньги на воинов, которых в большом количестве имел при себе, ссылаясь то на один повод, то на другой, то на одну войну, то на другую; при этом его задачей было ограбить, разорить, изничтожить всех остальных людей, и сенаторов в особенности.(2) Прежде всего по поводу якобы одержанных над врагами побед он все время требовал золотых венков (я говорю не о самом изготовлении золотых венков — ведь разве это чего-нибудь стоит? — но о выплате под этим названием огромных сумм денег, которыми, согласно обычаю, города, что называется, «увенчивают» императоров).(3) Мы также были обязаны поставлять ему продовольствие отовсюду и в больших количествах, иногда даром, а иногда и себе в убыток; и все это он раздавал воинам либо распродавал.

 

Требовал он и подарков, как от отдельных богатых граждан, так и от общин,(4) а наряду с прежними налогами вводил новые, в частности вместо пятипроцентного налога на отпуск рабов, на все наследства и наследственные отказы он установил десятипроцентный,(5) отменив при этом те права и налоговые льготы, которые были установлены в таких случаях для близких родственников умерших. Именно по этой причине всех жителей своей державы он сделал римскими гражданами — на словах это было оказанием чести, на деле же его цель заключалась в увеличении за их счет поступлений в его казну, поскольку неграждане большинством из названных налогов не облагались.(6) Наряду со всеми этими повинностями мы были вынуждены на свои собственные средства строить для него всевозможные сооружения всякий раз, когда он выезжал из Рима, и даже во время самых непродолжительных путешествий императора нам надлежало обустраивать для него роскошные постоялые дворы, где он не только никогда не останавливался, но даже и не собирался на них взглянуть.(7) Кроме того, мы без какого бы то ни было возмещения с его стороны сооружали амфитеатры и ипподромы всюду, где он проводил зиму или же намеревался жить в зимнее время. Довольно быстро от всех этих строений не оставалось и следа, а возводились они исключительно для того, чтобы нас разорить.

10(1) Сам Антонин, как мы уже упомянули, расходовал средства на солдат, диких зверей и лошадей, ибо он убивал великое множество диких и домашних животных, большую часть из которых были вынуждены приобретать мы, хотя и он также совершил несколько подобных покупок и однажды собственноручно убил десять диких кабанов одновременно. Кроме того, он имел обыкновение править колесницей в голубом облачении.(2) Во всех делах Антонин проявлял необычайную горячность и легкомыслие, но от своей матери он унаследовал хитрость, свойственную сирийцам, к которым принадлежала Юлия Домна. Устроителем же состязаний он назначал кого-либо из вольноотпущенников или других богатых людей, дабы и эти расходы возложить на них. Он же приветствовал их с плетью в руке внизу на арене и выпрашивал золото, словно исполнитель низшего ранга.(3) Он утверждал, что правил колесницей, подобно Гелиосу, и кичился этим, тогда как вся подвластная ему земля на всем протяжении его правления подвергалась такому разорению, что римляне однажды во время цирковых бегов хором прокричали среди прочего такие слова: «Мы погубим живых для того, чтобы похоронить умерших».(4) Ибо он часто говорил: «Лишь мне одному, и никому более, надлежит иметь серебро, дабы я мог преподносить его солдатам». Однажды Юлия упрекнула его в том, что он много потратил на воинов, сказав: «Мы остались совсем без денег, добытых или честным, или бесчестным путем». Тогда он ответив, обнажив меч: «Будь спокойна, мать! Пока у нас есть это, мы не будем испытывать недостатка в деньгах».

 

11(1) Более того, людей, которые ему льстили, он одаривал имуществом и деньгами.

 

(1) Бывший консул Юлий Паулин был клеветником и насмешником, не щадившим даже самих императоров, так что Север заключил его под стражу, но без оков. Когда же тот и в узилище продолжал насмехаться над правителями, Север послал за ним и поклялся, что отрубит ему голову. Он же отвечал: «Ты можешь ее отрубить, но, пока она цела, ни тебе, ни мне ее не сдержать». Север рассмеялся и отпустил его.

 

(1) Антонин одарил двумястами пятьюдесятью тысячами денариев Юния Паулина, потому что этот острослов, сам того не желая, допустил шутку над императором. Он сказал, что Антонин выглядит рассерженным на кого-то, тогда как Антонину было свойственно напускать на себя суровость.(2) Ибо он не имел представления о благородных занятиях и ничему подобному не учился, даже сам признавал это и относился с презрением к тем из нас, кто выделялся каким-либо образованием. Север, конечно, учил его решительно всему, что ведет к совершенствованию как тела, так и души,(3) и поэтому он, уже будучи императором, посещал учителей и изучал философию весь день напролет. Он умащал себя маслом, и мог проскакать верхом семьсот пятьдесят стадиев, и, кроме того, упражнялся в плавании даже в непогоду. Благодаря этим занятиям он некоторым образом окреп телом, но совершенно забыл об образовании, как будто и слова такого никогда не слышал.(4) Тем не менее он не был человеком злоречивым и бездумным, но многое схватывал на лету и весьма охотно давал разъяснения. Ведь благодаря его властности и порывистости, а также привычке одинаково безрассудно болтать обо всем, что бы ни пришло ему в голову, и выражать свои мысли без всякого стыда брошенные им фразы часто оказывались удачными.

 

(5) Антонин совершал множество ошибок, когда поступал по собственному усмотрению, ибо он желал не только всё знать, но и быть единственным, кто что-либо знает, не только иметь власть над всеми, но быть единственным властителем, и поэтому он ни у кого не спрашивал совета и питал ненависть к тем, кто обладал каким-либо полезным знанием. Он никогда никого не любил, но ненавидел всех, кто его в чем-либо превосходил, а более всего тех, кого он притворно заверял в своей необычайно крепкой любви.(6) Большинство этих людей он уничтожил различными способами. Многие были казнены прилюдно, но некоторых Антонин посылал в провинции (7) с неблагоприятным климатом, губительным для их здоровья. Так, словно оказывая им великие почести, он отправил неугодных ему людей либо под палящий зной, либо на лютый мороз. Даже если он кого-то щадил и не убивал, то притеснял их настолько, что в любом случае оказывался запятнаних кровью.

 

12(1) Таков был его нрав в целом. Теперь поведаю о том, каков он оказался в военных делах.

 

(1) Абгар, царь Осроены, взяв некогда власть над соплеменниками, подверг их предводителей самому жестокому обращению. На словах он приучал их к римским порядкам, на деле же безмерно злоупотреблял своей властью над ними.

(1) Антонин обманул царя Осроены Абгара, ибо пригласил его к себе как друга, а затем взял под стражу и заточил в темницу и таким образом овладел Осроеной, оставшейся без царя.

 

Когда царь армян поссорился со своими собственными сыновьями, Антонин зазывал его к себе дружелюбными письмами, будто бы для примирения, но поступил с ними так же, как и с Абгаром.(2) Тем не менее армяне ему не подчинились, но взялись за оружие, и более никто и ни в чем не доверял ему, так что он на деле узнал, какая кара налагается на императора за коварство в отношении друзей.

 

(2) Сам же он был преисполнен величайшей гордости за то, что после смерти парфянского царя Вологеза сыновья умершего начали бороться за престол, так что их междоусобицу, произошедшую по воле случая, Антонин выдал за подстроенное им самим происшествие. Столь великую радость ему всегда доставляли такие события, как вражда между братьями и междоусобное кровопролитие у чужеземцев.

 

(3) Он немедленно написал сенату о парфянских правителях и о том, что они были братьями и боролись друг с другом и что разлад между ними обернется великим злом для Парфянского государства, словно эта держава могла погибнуть от чего-то подобного, а римляне были бы спасены и не подверглись бы, можно сказать, полному истреблению,(4) что произошло не только потому, что Антонин ради причинения великого зла всем людям заплатил солдатам столь огромные суммы кровавых денег за убийство своего брата, но потому также, что очень многие стали жертвами ложных доносов, и не только те, кто писал письма или приносил дары Гете, когда он был еще Цезарем или когда уже стал императором, но и остальные, кто вообще не имел к нему никакого отношения.(5) Достаточно было лишь написать или произнести имя Геты для того, чтобы тотчас поплатиться за это жизнью. И даже в комедиях поэты не употребляли это слово, а имущество всех тех людей, у которых в завещании было упомянуто имя Геты, подлежало конфискации.

 

(6) Многое из того, что он делал, совершалось ради изыскания денег.

 

Он выказывал ненависть к погибшему брату, запретив отмечать день его рождения, выместил свой гнев на постаментах его статуй и переплавил монеты, на которых было его изображение. Но и этого ему было недостаточно, и теперь он и сам стал совершать нечестивые поступки чаще, чем когда-либо, и других принуждал осквернять себя кровопролитием, словно устраивая ежегодное заупокойное жертвоприношение в честь своего брата.

 

13(3) Находясь после убийства брата в подобном расположении духа и совершая такие поступки, Антонин порадовался распре между братьями у варваров, ибо ожидал, что парфянам она причинит великий вред.

 

У германцев же он отнюдь не вызывал восторга и не произвел на них впечатление человека мудрого и мужественного, но прослыл отъявленным лжецом, простаком и жалким трусом.

 

(4) Во время похода против аламаннов Антонин, встречая на своем пути пригодную для заселения местность, давал такие указания: «Здесь должен быть возведен сторожевой пост, а здесь должен быть основан город». Некоторые селения он назвал на свой лад, но местные названия не вышли из употребления, ибо одни их обитатели находились в неведении, а другие думали, что император шутит.(5) Вот почему, проникшись презрением к этим людям, он и их не пощадил и, словно со злейшими врагами, поступил с теми, к кому, как он утверждал, пришел на помощь. Он созвал всех мужчин этого племени, способных носить оружие, будто бы для того, чтобы нанять их на службу, и по сигналу, который он дал, подняв щит, все они были окружены и уничтожены, а посланные им всадники объехали округу и взяли под стражу остальных.

 

(6) Пандион, прежде служивший помощником колесничего, управлявший на войне с аламаннами колесницей императора и благодаря этому ставший его другом и боевым товарищем, был удостоен похвалы в письме Антонина к сенату за то, что будто бы спас императора от величайшей опасности. Благосклонность к этому человеку была для него не более постыдна, чем благосклонность к солдатам, которых он всегда ставил выше нас, сенаторов.

 

(7) Антонин, казнив некоторых очень известных людей, приказал бросить их непогребенными.

 

Он разыскал и восстановил надгробный памятник Суллы и возвел кенотаф Месомеду, составителю свода правил игры на кифаре. Последнему он оказал почести потому, что сам учился игре на кифаре, а первому, потому что подражал его жестокости.

 

13(1) Тем не менее во время вынужденных и необходимых походов Антонин был прост и неприхотлив и с усердием разделял тяготы военной службы наравне с остальными, ибо он и шагал, и бегал вместе с воинами, обходясь без купания, не меняя одежды и питаясь только солдатской едой.(2) Он также часто отправлял послания вражеским предводителям, вызывая их на поединок. Однако обязанности военачальника, в которых ему следовало быть наиболее сведущим, он исполнял довольно плохо, словно полагал, что победа достигается воинскими трудами, а не мудрым руководством.

 

14(1) Антонин развязал войну с кеннами, германским племенем, которые сражались с римлянами столь яростно, что зубами вырывали из своих тел вонзавшиеся в них дротики осроенов, дабы их руки от этих ран не оказались непригодными для борьбы.(2) Тем не менее даже они на словах признали поражение в обмен на огромную сумму денег и позволили Антонину благополучно отступить в провинцию Германия. Когда император спросил женщин из этого племени, взятых в плен римлянами, желают они быть проданными или умереть, они предпочли последнюю участь. Когда же их продали, все они убили самих себя, а некоторые еще и своих детей.

(3) Многие из народов, населявших побережье самого океана в устье реки Альбы, отправили к нему послов, ища дружбы с ним, дабы получить от него денег. Ибо, когда он поступил так, как они желали, они выдвинули свои требования, угрожая войной, и он был вынужден всем им уступить. И даже если достигнутое соглашение и противоречило их замыслу, то, увидев золото, они покорились. Ибо им он дал настоящий металл,(4) тогда как для римлян держал наготове фальшивое золото и серебро, изготовленные из посеребренного свинца и из позолоченной меди.

 

15(1) Он откровенно написал о своих постыдных деяниях как о благородных и достойных похвалы, остальные же свои поступки он сам невольно изобличил благодаря тем мерам, которые предпринимал, чтобы их скрыть.

 

(2) Антонин разорил всю землю и все море, не оставив ничего, что не пострадало бы.

 

Магические песни врагов поразили Антонина безумием, ибо, услышав о его нездоровье, некоторые из аламаннов заявили, что применили магические ритуалы, чтобы он сошел с ума.(3) Ведь не только его тело страдало от явных и скрытых недугов, но и рассудок его был одержим мрачными видениями, и ему часто казалось, что его преследуют отец и брат, вооруженные мечами.(4) Чтобы найти некое средство против этих видений, он вызывал души умерших, и прежде всего души отца и Коммода. Но никто, кроме Коммода, ничего ему не ответил. Север же, как говорят, появился без приглашения в сопровождении Геты. И даже Коммод не дал ему никакого полезного совета,(5) но лишь еще больше устрашил Антонина, ибо изрек он следующее: «Подойди ближе к решению, которого от тебя требуют боги ради Севера», затем еще что-то и, наконец: «В сокровенных местах пораженный неизлечимым недугом».

 

Многие пострадали из-за разглашения этих сведений, но никто и даже боги не дали ему ответа, который привел бы его к исцелению его тела и души, хотя он совершил молебствие тем богам, которые непременно являются на помощь.(6) Вот почему стало совершенно очевидно, что помыслы его и деяния были для них важнее жертвенных даров и обрядов. Ибо ни Аполлон Гранн, ни Эскулап, ни Серапис не оказали ему помощи, несмотря на то, что он умолял их и заверял в своей преданности. Ведь, даже находясь в чужих краях, он обращался к ним с молитвами, жертвенными дарами и священными приношениями, и каждый день многие посыльные бегали туда-сюда, дабы передать что-либо из этих даров.(7) Он и сам приходил к ним, словно надеялся произвести большее впечатление своим присутствием, и делал всё, что требуется при исполнении религиозных обрядов, но не добился ничего, что способствовало бы его исцелению.

 

16(1) Заявляя о себе как о самом набожном из людей, он осквернил себя неслыханным кровопролитием, предав смерти четырех весталок, одну из которых он сам изнасиловал, когда еще был на это способен, ибо позднее он полностью лишился мужской силы.(2) Вот почему он, как говорят, предался несколько иной разновидности разврата, и за ним последовали также другие люди с похожими наклонностями, которые не только вели себя сходным образом, но и утверждали, что делают это ради спасения императора.

 

(5) Один юноша из числа всадников принес в притон монету с изображением Антонина. Осведомители донесли на него, и за содеянное он был заточен в темницу и ожидал казни, но прежде, чем это случилось, Антонин погиб, и впоследствии юноша был отпущен на свободу.(2) Девушку, о которой идет речь, звали Клодия Лета.(3) Она была погребена заживо, несмотря на то, что громко кричала во всеуслышание: «Антонин сам знает, что я невинна, сам знает, что я чиста». Тот же самый приговор был вынесен и трем другим девушкам. Две из них, Аврелия Севера и Помпония Руфина, разделили участь Клодии, но третья, Каннуция Кресцентина, бросилась с крыши дома.

 

(4) Точно так же он поступал и с прелюбодеями, ибо, несмотря на то, что он сам оказался самым развратнейшим из мужей (пока еще был на это способен), других же людей, навлекших на себя подобное обвинение, он ненавидел, и даже убивал их вопреки закону, и, хотя и питал отвращение ко всем добрым людям, притворно оказывал посмертные почести некоторым из них.

 

(6) Антонин порицал и упрекал всех за то, что его никто ни о чем не просил. Обращаясь ко всем, он говорил: «Очевидно, вы не доверяете мне, если ни о чём не просите. Если не доверяете, значит, подозреваете, если подозреваете, значит, боитесь, а если боитесь, значит, ненавидите». Так он нашел предлог для обвинения в заговоре.

 

(6) Антонин, намереваясь убить Корнифицию, приказал ей, словно оказывая особую почесть, самой определить, какой смертью умереть. После долгих слез она напомнила о том, что ее отец — Марк, дед — Антонин, брат — Коммод, и, наконец, молвила: «Несчастная моя душенька, заключенная в злосчастном теле, выходи, освободись и покажи им, что ты дочь Марка, хотят они того или нет». Затем она сняла с себя все украшения, которые на ней были, и, подготовившись должным образом, вскрыла себе вены и умерла.

 

(7) Потеряв интерес к Дакии, Антонин прибыл во Фракию и после отнюдь не безопасной переправы через Геллеспонт почтил память Ахиллеса, принеся заупокойные жертвы и устроив рядом с его могилой конные ристания, в которых принимали участие как он сам, так и воины при полном вооружении. В честь этого события он наградил солдат деньгами, словно они одержали великую победу и в самом деле захватили древнюю Трою, и воздвиг бронзовую статую Ахиллеса.

 

(8) Когда Антонин прибыл в Пергам и какие-то люди оспаривали друг у друга авторство одного стиха, он, как казалось, процитировал его, словно некое пророчество: «В землю Телефа вступает Авсонии зверь». Антонин обрадовался тому, что он был назван «зверем», возгордился и разом предал смерти великое множество людей. Автор же данного стиха со смехом говорил о том, что сочинил его самостоятельно, дабы показать, что никто не умирает вопреки велению судьбы, и подтвердить народную мудрость, гласящую, что лжецам и обманщикам не верят даже тогда, когда они говорят правду.

 

17(1) Суд он вершил либо редко, либо вообще этим не занимался, но тратил свободное время главным образом на удовлстворение собственного любопытства. Ибо к нему поступали известия отовсюду и обо всем, в том числе о самых незначительных вещах. Поэтому он издал приказ, согласно которому никто, кроме него самого, не мог наказывать солдат, занимавшихся подобной слежкой и наблюдением. Ничего хорошего из этого не вышло, но еще и эти люди стали держать нас в страхе.(2) И самым постыдным и совершенно недостойным сената и римского народа стало то, что властвовал над нами евнух, родом испанец, по имени Семпроний Руф, занимавшийся знахарством и чародейством, за что еще Севером был сослан на остров,(3) а позже за свое поведение он должен был уплатить штраф, как и прочие доносчики. Что же касается Антонина, то он имел обыкновение оповещать нас о том, что начнет судебное заседание или займется другими государственными делами с первым лучом солнца, но на самом деле он заставлял нас ждать до полудня, а нередко и до самого вечера. При этом он даже на порог нас не пускал, и мы были вынуждены оставаться где-то снаружи. И обычно уже поздним вечером он принимал решение, что не выйдет поприветствовать нас.(4) Между тем у него, как я говорил, вполне хватало времени, чтобы предаваться всевозможным утехам, и колесницами править, и зверей убивать, и в качестве гладиатора сражаться, и напиваться, и мучиться с похмелья, и, смешав вино в кратерах, в дополнение ко всем прочим блюдам, преподносить чаши воинам, охранявшим его внутри дворца, — и всё это в нашем присутствии и у нас на глазах; и только после этого он обращался к судебным делам.

 

18(1) Таким вот образом Антонин проводил зиму в Никомедии. Он также устроил учения Македонской фаланги и соорудил две очень большие осадные машины для армянского и парфянского походов, сделанные так, чтобы их можно было в разобранном виде доставить в Сирию на судах. Остальное же время он посвятил кровопролитию, беззаконию и расточительству.(2) И ни в этих делах, и ни в каких других он не прислушивался к своей матери, дававшей ему множество добрых советов, хотя и назначил ее ответственной за получение прошений и писем на обоих языках, кроме посланий исключительной важности, и в качестве особой почести в письмах к сенату вместе с похвальными словами он писал ее имя рядом со своим и рядом с упоминанием легионов, заявляя о ее благополучии.

 

(3) Стоит ли говорить о том, что она за государственный счет, точно так же как и Антонин, устраивала приемы для всех именитых граждан? Но, пока она вместе с этими людьми всё большее внимание уделяла занятиям философией, Антонин заявлял, что не нуждается ни в чем, кроме самого необходимого, и при этом гордился тем, что способен вести самый скромный образ жизни, хотя ни на земле, ни в море, ни в воздухе не было ничего, что не доставлялось бы ко двору силами отдельных граждан или государства.(4) Из всего этого он лишь очень немногое уделял своим друзьям (ибо более не желал обедать с нами), но большую часть времени проводил в обществе своих вольноотпущенников. Антонин был столь неравнодушен к магам и колдунам, что восхвалял и почитал Аполлония Каппадокийского, ставшего известным во времена Домициана и оказавшегося сущим колдуном и магом, и даже построил храм в его честь.

19(1) Антонин выступил в поход против парфян под тем предлогом, что Вологез не удовлетворил его просьбу о выдаче Тиридата и некоего Антиоха. Антиох был киликийцем, который сначала выдал себя за философа-киника и тем самым весьма помог солдатам на войне. Ибо, когда они пали духом из-за лютого мороза, он ободрил их, прыгнув в снег и начав в нем валяться, за что получил и деньги, и почести как от Севера, так и от Антонина. Эти почести наполнили его высокомерием, он примкнул к Тиридату, а вместе с ним переметнулся на сторону парфянского царя.

 

20(2) Антонин сам себя опорочил, заявив, что дерзость, алчность и вероломство германцев, с которыми невозможно бороться силой, он одолел хитростью.

 

(3) Антонин также воздал похвалу Фабрицию Лусцину, который не пожелал предательски убить Пирра при помощи его друга, а также был преисполнен гордости потому, что ему удалось поссорить дружественные племена вандалов и маркоманов, а также потому, что царя квадов Гайобомара он, предъявив обвинение, казнил.

 

(4) Когда же один из людей Гайобомара, находившийся под следствием вместе с ним, удавился прежде, чем получил наказание, Антонин передал тело варварам, чтобы покрыть его ранами, дабы казалось, что он был казнен по приговору суда, а не наложил на себя руки, что среди его соплеменников считалось достойным поступком.

 

Он казнил Цецилия Эмилиана, управлявшего Бетикой, за то, что этот человек обращался к оракулу Геракла в Гадах.

 

19(3) Прежде чем покинуть Никомедию, Антонин провел там гладиаторские бои в честь своего дня рождения. Но и в этот день он не удержался от кровопролития. Говорят, что во время боев один из проигравших стал умолять императора сохранить ему жизнь и Антонин ответил: (4) «Иди и обратись с мольбами к своему противнику, ибо пощадить тебя не в моей власти». Так и погиб этот несчастный, которого, вероятно, пощадил бы его соперник, если бы не прозвучали эти слова императора. Победитель не осмелился отпустить поверженного, дабы не показалось, что он более милосерден, чем император.

 

20(1) Занимаясь такими делами, Антонин и в Антиохии вел роскошную жизнь, так что даже гладко брил подбородок, но при этом горько сетовал на какие-то величайшие тяготы и опасности, которые его преследуют, и упрекал сенаторов в том, что они предаются беспечности, на заседания собираются неохотно и не высказывают свое мнение по одному. (2) Наконец, он написал следующее: «Знаю, что я вам не по душе, и поэтому у меня есть оружие и войска, дабы не обращать внимание на то, что обо мне говорят».

 

21(1) Когда парфянский царь, испугавшись, выдал Тиридата и Антиоха, Антонин немедленно распустил войска. Но, направив Феокрита с армией против армян, он потерпел от них страшное поражение.

 

(2) Феокрит был императорским вольноотпущенником, который учил Антонина танцевать. Он же был любимцем Саотера, благодаря которому получил доступ в римский театр. Когда же его выступление в Риме оказалось неудачным, он покинул Город и, отправившись в Лугдун, веселил местных жителей, чьи вкусы были довольно грубы. Затем от раба и танцора он возвысился до командующего войском и префекта.

 

Феокрит был сыном раба, получил воспитание в театре, но благодаря Антонину приобрел такую власть, что оба префекта казались ничем по сравнению с ним. Ровней ему как по могуществу, так и по беззаконию был вольноотпущенник Эпагат.(3) Что же касается Феокрита, который путешествовал по разным краям ради скупки продовольствия и его перепродажи в розницу, то он из-за своих махинаций, а также по другим причинам погубил многих людей, среди которых оказался и Флавий Тициан.(4) Этот человек в бытность свою прокуратором Александрии чем-то обидел Феокрита, а тот вскочил с места и выхватил меч, на что Тициан ответил: «Даже это ты делаешь как плясун». Тогда Феокрит пришел в ярость и приказал убить Тициана.

 

22(1) Антонин, хотя и заявлял о своей безмерной любви к Александру, истребил почти все население Александрии. Услышав, что жители этого города злословили о нем и высмеивали его по разным причинам, но более всего из-за его братоубийства, он прибыл туда, затаив злобу и притворяясь, что рад видеть этих людей.(2) Когда он появился в предместье, пришли именитые граждане со священными и тайными реликвиями. Он их сначала радушно принял и даже пригласил на совместную трапезу, но позднее убил. Затем Антонин привел всё войско в боевую готовность и повел солдат на город, предварительно предупредив всех жителей, чтобы они оставались дома, и захватив заблаговременно все улицы и все крыши.

 

(3) Дабы не описывать те бедствия, которые обрушились тогда на несчастный город, скажу лишь, что он уничтожил стольких его жителей, что даже не осмеливался говорить о количестве убитых, а сенату написал, что не важно, какие люди и в каком количестве погибли, ибо все они заслуживали такой участи. Имущество горожан было либо разграблено, либо уничтожено. 23(1) Наряду с местными жителями было убито большое число приезжих, и многие из тех, кто прибыл вместе с Антонином, тоже погибли из-за того, что их не узнали. Дело в том, что этот город велик, и одновременно во всех его концах людей убивали и днем, и ночью, поэтому даже при желании было невозможно кого-либо распознать, но люди умирали, где придется, и их тела тотчас сбрасывались в глубокие рвы, дабы размеры этого бедствия остались скрытыми для остальных.

 

(2) Вот что довелось испытать местным жителям. Что же касается чужеземцев, то все они, кроме торговцев, были высланы, и, очевидно, всё их имущество тоже было разграблено, ведь расхищению подверглись даже некоторые святыни. Во всем этом довольно деятельное участие принимал сам Антонин и как наблюдатель, и как исполнитель, и он также осуществлял командование из храма Сераписа, ибо во время всех этих убийств он проводил и дни, и ночи в этом святилище.

 

(2) Пока Антонин истреблял александрийцев и жил в святилище, он написал сенату о том, что совершил обряд очищения в те самые дни, когда он действительно принес в жертву богу животных, а себе самому — людей.

(3) Но стоит ли говорить об этом, если он дерзнул принести в дар богу меч, которым он убил своего брата? Кроме этого, он запретил александрийцам устраивать зрелища и совместные трапезы и приказал разделить Александрию стеной и расставить вдоль нее сторожевые посты, чтобы жители города более не могли свободно приходить друг к другу.(4) Вот что сделал с Александрией «Авсониев зверь», как он был назван в заключительных словах данного ему предсказания, которое, говорят, его порадовало, и он гордился подобным прозвищем, но вместе с тем убил многих людей за упоминание об этом пророчестве.

 

24(1) Он выдал воинам награды за военный поход, назначив тем, кто служил в преторианской гвардии, по шесть тысяч двести пятьдесят денариев, а остальным по пять тысяч.

 

(2) Этот мудрец, как он себя называл, этот порицатель разнузданности других людей, теперь, когда свершилось самое постыдное и ужасное деяние, казалось, пришел в ярость, но и в гневе он вел себя недостойно и молодых людей склонил к тому, о чем они до этого не помышляли, и столь сильно их развратил, что девушки стали вести себя как блудницы, а юноши как шуты.

 

(3) Во время Куленских игр не только те, кто совершал установленные обычаем действия, но и зрители навлекли на себя многочисленные упреки.

ЭПИТОМА КНИГИ LXXIX

LXXVIII 1(1) Затем Антонин развязал войну с парфянами под тем предлогом, что Артабан ответил ему отказом, когда он попросил руки его дочери (ибо царь прекрасно понимал, что на словах Антонин выражал намерение взять в жены его дочь, но на самом деле жаждал завладеть Парфянским царством). Благодаря внезапности своего вторжения, Антонин опустошил значительную часть прилегающих к Мидии земель,(2) разрушил многие крепости, взял Арбелу и, разрыв погребения парфянских царей, рассеял их прах, а всё потому, что парфяне тогда не вступили с ним в сражение.(3) Тем не менее каких-либо значимых событий, о которых можно было бы упомянуть, тогда не произошло, за исключением одного случая, когда два солдата, добыв мех с вином, предстали перед императором и каждый из них утверждал, что эта добыча принадлежит только ему; затем, получив от Антонина приказ поделить вино поровну, они обнажили мечи и рассекли мех пополам, рассчитывая, что каждый получит свою половину вместе с вином.(4) Каково же было их почтение к императору, если они беспокоили его по таким пустякам, и каким же умом они обладали, если лишились одновременно и меха, и вина! Тем временем варвары укрылись в горах на другом берегу Тигра, дабы завершить военные приготовления. Антонин же скрывал эти сведения (5) и превозносил себя так, словно уже одержал полную победу над противником, которого даже не видел, и более всего гордился тем, что лев, внезапно спустившийся с горы, стал его союзником, о чем он сам написал.2(1) И не только в этом он отступал от привычного образа жизни и преступал закон даже во время этих военных походов (но и свой собственный ... и т. д. гл. 3. 3).

 

...но правда, ибо я прочитал об этом в книжке, написанной Антонином. Он потому так хорошо знал, как вести себя по отношению к каждому сенатору, что им были арестованы рабы, отпущенники и близкие друзья многих из тех, кто вообще ни в чем не обвинялся, и их спрашивали под пытками, любит ли такой-то императора или ненавидит. По его словам, свои заключения о дружественном или враждебном к нему отношении он делал даже на основании чертежей, показывающих расположение тех звезд, под которыми родился тот или другой из видных людей в его окружении, и по этим показаниям многих он награждал и многих убивал.

 

3(1) Когда парфяне и мидийцы пришли в неописуемую ярость от тех бедствий, которые они претерпели, и стали собирать большое войско, его охватил великий страх. Ибо у него было предостаточно наглости для того, чтобы расточать угрозы, да и опрометчивости в начинаниях ему было не занимать, но он оказывался величайшим трусом перед лицом опасности и был совершенно не способен преодолевать трудности.(2) Он уже не мог выносить ни зноя, ни тяжести доспехов, но надевал туники с рукавами, сшитые так, чтобы они в некоторой степени походили на нагрудный панцирь, для того, чтобы он, производя впечатление человека, одетого в доспехи, мог бы уберечь себя от заговорщиков и снискать уважение окружающих. Он часто облачался в такое одеяние и в мирной обстановке.

 

(3) Одежды эти были иногда целиком пурпурными, иногда с белой полосой посредине, но иногда пурпурной была только полоса, как мне самому довелось видеть. Тем не менее в Сирии и Месопотамии он носил германские платья и обувь. Кроме того, он придумал себе наряд, представлявший собой разновидность шерстяного плаща, сшитого по-варварски из лоскутов; и не только сам всегда так одевался (за что и получил прозвище «Каракалла»), но и солдат заставлял постоянно носить такую одежду.

 

(4) Варвары, увидев, что он за человек, и, услышав, что римское войско многочисленно, но солдаты из-за прежней привольной жизни (кроме всего прочего, они зимовали в частных домах и распоряжались всяким имуществом гостеприимных хозяев как своим собственным), а также от трудов и страданий, выпавших тогда на их долю, настолько утомились телом и ослабли духом,(5) что уже стали равнодушны к денежным поощрениям, которые они обычно получали от Антонина в большом количестве, — осознав всё это, варвары воспряли духом, словно римские воины оказались для них скорее соратниками, нежели врагами..........................

 

4(1) Антонин, со своей стороны, тоже стал готовиться к войне, но воевать ему уже не довелось, ибо он был заколот, находясь среди воинов, которых более всего чествовал и в которых был твердо уверен. Случилось так, что в Африке некий прорицатель сделал предсказание, получившее всеобщую известность, которое гласило, что префект Макрин и его сын Диадумениан должны получить императорскую власть.(2) Этот предсказатель был отправлен в Рим и сообщил свое пророчество Флавию Матерниану, командовавшему тогда солдатами в Городе. Матерниан тотчас отправил донесение об этом Антонину, но его письмо пришло в Антиохию к матери императора Юлии,(3) ибо именно ей было поручено разбирать все адресованные Антонину послания, дабы не отправлять ему понапрасну множество писем в то время, когда он находился в неприятельской земле. Еще одно письмо, написанное Ульпием Юлианом, который тогда отвечал за проведение ценза, было доставлено другими письмоносцами прямо Макрину, благодаря чему он узнал о происходящих событиях. Поэтому письма к императору доходили с задержкой,(4) тогда как Макрин направленные ему послания прочитывал незамедлительно. Он более не медлил, опасаясь, как бы Антонин от него не избавился в связи со случившимся и в связи с тем, что некий египтянин Серапион несколькими днями ранее предрек непосредственно императору, что жить ему осталось недолго и что его место займет Макрин.(5) За это предсказание Серапиона сначала бросили на растерзание льву, но, как рассказывают, стоило ему протянуть руку — и лев его не трогал, после чего он был казнен иным способом. Серапион мог бы, как он утверждал, избежать такой участи, призвав на помощь некие божества, проживи он днем дольше.

5(1) Макрин, в свою очередь, никак не пострадал, но перешел к решительным действиям, боясь погибнуть, особенно после того, как Антонин неожиданно за день до своего дня рождения удалил от себя под тем или иным предлогом находившихся рядом с ним друзей Макрина, словно оказывая им почести (2)...................полагая, что ему было предначертано судьбой получить императорскую власть, и даже подобрал прозвище, соответствующее его будущему положению. Таким образом, он устроил заговор против Антонина, заручившись поддержкой Немезиана и Аполлинария,(3) братьев из рода Аврелиев, а также Юлия Марциалия, принадлежавшего к числу солдат сверхсрочной службы и питавшего личную неприязнь к Антонину за то, что тот отказал ему в назначении на должность центуриона. Их замысел был осуществлен следующим образом. (4) Восьмого апреля, когда император отправился из Эдессы в Карры и слез с лошади для того, чтобы справить нужду, Марциалий, приблизившись к нему, будто бы желая что-то сказать, нанес удар кинжалом. Он тотчас же бежал и сумел бы ускользнуть, если бы избавился от орудия убийства.(5) Ведь именно по кинжалу его узнал один скиф из окружения Антонина, после чего Марциалий был поражен копьем, а того скифа ... убили военные трибуны, подоспевшие будто бы на помощь. Упомянутый скиф оказался тогда при императоре не только как солдат вспомогательных войск, но и как своего рода телохранитель.6(1) Дело в том, что Антонин и скифов, и германцев, причем не только из числа свободных людей, но и рабов, отнятых у хозяев и разлученных с женами, вооружил и держал при себе, словно доверял этим людям больше, чем солдатам. Он всячески чествовал их, в том числе назначал на посты центурионов и называл «львами».(2) Кроме того, с послами от тех племен, к которым принадлежали эти воины, он часто беседовал в присутствии одних лишь переводчиков и подстрекал их к тому, чтобы в том случае, если с ним что-то случится, напасть на Италию и идти на Рим, как будто овладеть этим городом было проще простого. И дабы ничего из того, что обсуждалось в этих беседах, не дошло до наших ушей, он тотчас убивал переводчиков.(3) Тем не менее впоследствии мы узнали об этом от самих варваров, а Макрин нам поведал о его зельях. Дело в том, что Антонин либо изымал, либо даже покупал у жителей Верхней Азии множество всевозможных ядов, потратив на них семьсот пятьдесят тысяч денариев, дабы огромное количество людей (сколько бы он ни пожелал!) тайно убить разными способами.(4) Позднее все эти зелья были обнаружены в императорских покоях и сожжены. В то время, о котором шла речь, солдаты, недовольные этим обстоятельством и возмущенные помимо прочих неприятностей еще и тем, что варвары оказались у Антонина в большем почете, чем они сами, отнюдь не питали уже прежнего расположения к императору и не пришли к нему на помощь, когда он стал жертвой заговора.

 

(5) Так погиб Антонин, прожив двадцать девять лет и четыре дня (ибо родился он четвертого апреля) и пробыв у власти шесть лет, два месяца и два дня.7(1) И коль скоро об этом зашла речь, вспоминается очень многое из того, что показалось мне поразительным. Например, когда он собирался отправиться из Антиохии в свой последний путь, ему во сне явился отец с мечом в руке и молвил: «Я заколю тебя так же, как ты своего брата».(2) И прорицатели советовали ему остерегаться того самого дня, недвусмысленно заявляя, что «створки печени жертвенного животного закрылись». После этого он вышел через одну из дверей своих покоев, не придав значения тому, что лев, которого он называл «Акинаком» и с которым делил пищу и застольное ложе, вцепился в него, когда он выходил, и даже разодрал на нем одежду.(3) Дело в том, что он держал и многих других львов и при нем всегда было несколько таких животных, но только этому льву он часто расточал ласки даже на виду у всех. Таковы были знамения, а незадолго до гибели императора, как я слышал, крупный пожар внезапно охватил всё помещение храма Сераписа в Александрии, но не причинил решительно никакого ущерба,(4) уничтожив лишь меч, которым Антонин убил своего брата. Затем, когда огонь потух, небо засияло множеством звезд. В Риме же некий демон в обличии человека привел осла на Капитолий, а затем во дворец, разыскивая, как он говорил, хозяина императорских покоев, и утверждал, что Антонин погиб, а державой правит Юпитер.(5) За эти речи он был взят под стражу и отправлен Матернианом к Антонину, сказав при этом Матерниану: «По твоему велению я отправляюсь в путь, но предстану я не перед этим императором, а перед другим». Позднее, достигнув Капуи, он словно растворился в воздухе.8(1) Всё это случилось, когда Антонин еще был жив; тогда же на цирковых играх, проводимых в честь начала правления Севера, упала статуя Марса, которую несли в процессии, но это событие не вызывает большого удивления.

 

(2) Наиболее же поразительным представляется следующий случай. Приверженцы цирковой партии «зеленых» потерпели поражение, после чего, увидев галку, которая очень громко кричала на вершине обелиска, они все как один обратили к ней свои взоры и хором, словно заранее условившись, воскликнули: «Здравствуй, Марциалий! Давно мы тебя не видели, Марциалий!»; и произнесли они эти слова не потому, что у галки было такое прозвище, но потому что через эту птицу они, словно благодаря какому-то божественному внушению, приветствовали Марциалия, убийцу Антонина.

 

(3) Более того, некоторым людям показалось, что сам Антонин предрек себе свою гибель, когда в письме, которое он в последний раз отправил сенату, потребовал: «Прекратите просить богов о моем столетнем царствовании». Дело в том, что с самого начала правления Антонина его всегда приветствовали подобным восклицанием, и лишь тогда в первый и последний раз он выразил свое недовольство. Так на словах он упрекал сенаторов в том, что они желают ему невозможного, но на самом деле пророчествовал, что ему уже вовсе не придется царствовать.(4) И когда об этом зашла речь в одном из разговоров, я вспомнил, что как-то раз в Никомедии он устроил для нас пир по случаю празднования Сатурналий и много говорил о разных мелочах, как это водится во время застолья, а затем, когда мы уже собирались расходиться, он подозвал меня и молвил: «Дион, правда ли то, что Еврипиду принадлежит такое изречение:

Воли небесной различны явленья,

Люди не могут ее угадать:

Многого ждем мы, чему не свершиться,

Бог же укажет нежданному путь...

Так эта кончилась драма?»

(5) Тогда его слова показались мне не чем иным, как пустой болтовней, но после того как он умер в скором времени и эти стихи оказались последним, что он мне сказал, стало понятно, что он некоторым образом предрек свою участь, подобно Юпитеру, называемому Белом и почитаемому в Апамее Сирийской. Ибо Север, будучи еще частным лицом, услышал от этого божества такие слова:

Зевсу, метателю грома, главой и очами подобный,

Станом — Арею великому, персями — Энносигею.

 

Впоследствии, когда Север, уже став императором, еще раз обратился к этому оракулу, он получил такой ответ:

И весь род твой погибнет в крови.

 

9(1) Тело Антонина предали огню, а его прах, тайно доставленный ночью в Рим, погребли в усыпальнице Антонинов. Ибо решительно все граждане, сенаторы и простолюдины, женщины и мужчины, ненавидели его лютой ненавистью, так что и на словах, и на деле они обращались с ним, как со злейшим врагом.(2) Тем не менее не было издано ни одного порочащего его постановления, ибо солдаты, не дождавшись мира, который они рассчитывали получить от Макрина, и лишившись денежных поощрений, которые жаловал им Антонин, теперь, наоборот, затосковали по нему, а позднее по их настоянию он даже был причислен к богам, что, конечно же, было утверждено соответствующим постановлением сената. (3) Впрочем, все постоянно говорили о нем много дурного; и его уже не именовали более Антонином, но одни называли его прежним именем — Бассиан, другие — Каракаллой, о чем я уже упомянул, третьи — Таравтом в подражание прозвищу одного гладиатора, который внешностью был в высшей степени жалок и уродлив, но нравом весьма дерзок и кровожаден.

 

10(1) Вот какая участь постигла этого человека, каким бы именем его ни называли. Еще до прихода Антонина к власти я получил своего рода знамение от его отца, указывающее на то, что мне предстоит написать о событиях его правления. Ибо, если мне не изменяет память, вскоре после смерти Севера я увидел во сне всё римское войско, собравшееся при оружии на большой равнине, и Севера, который восседал на высоком помосте на холме и о чем-то беседовал с воинами.(2) Заметив, что я встал поближе, дабы услышать, о чем идет речь, он обратился ко мне со следующими словами: «Иди сюда, Дион, и будь рядом, чтобы ты мог в точности узнать и описать всё то, о чем говорят и что происходит».

 

(3) Таковы были жизнь и смерть Таравта. Вслед за ним погибли и участники заговора против него, одни сразу, другие чуть позднее. Кроме того, жизни лишились его близкие друзья и вольноотпущенники. Таков был злой рок, который преследовал и друзей его, и врагов.

 

11(1) Макрин, мавр по происхождению, уроженец Цезареи, был сыном самых незнатных родителей, так что его совершенно справедливо сравнивали с тем самым ослом, которого божество привело во дворец, и, помимо всего прочего, одно из его ушей было проколото в соответствии с обычаем, соблюдаемым большинством мавров.(2) Тем не менее порядочность Макрина затмила низость его происхождения. Он был не столь силен в знании законов, сколь щепетилен в их соблюдении. Благодаря этому последнему качеству, проявленному во время судебной защиты одного из его друзей, он был замечен Плавцианом, и некоторое время Макрин служил у него управляющим имуществом. Затем над Мак-рином нависла угроза погибнуть вместе с Плавцианом, но он был неожиданно спасен благодаря ходатайству Килона (3) и впоследствии назначен Севером смотрителем за Фламиниевой дорогой.

 

Получив от Антонина несколько краткосрочных назначений на прокураторские должности, он позднее был произведен в префекты, отличившись на этом посту в высшей степени достойным и справедливым руководством, по крайней мере тогда, когда принимал решения самостоятельно.

(4) Таким был этот человек, и так он возвысился, затаив по указанным выше причинам надежду на императорскую власть еще при жизни Таравта. Тем не менее в тот день, когда погиб Таравт, и в течение двух последующих дней Макрин воздерживался от открытого принятия императорской власти, дабы не подумали, что ради нее он убил императора, так что в течение всего этого времени римская держава оставалась совсем без властителя, хотя ее жители об этом не знали.(5) Между тем Макрин отправил во все концы послание солдатам, находившимся в Месопотамии из-за войны, но не объединенным в единое войско, а разбросанным по разным весям, и заручился их поддержкой при помощи своих сторонников, склонив их на свою сторону разными обещаниями и дав им надежду на окончание войны, которая тяготила их более всего.(6) И тогда на четвертый день, который оказался днем рождения Севера, он, словно повинуясь воле солдат, был избран ими императором.12(1) Макрин выступил перед воинами с длинной достойной речью и остальным людям также посулил множество благ, отменил приговор тем, кто был пожизненно осужден за любое оскорбление величества (имеется в виду такое оскорбление, которое относится к императорам), а также снял обвинение с подозреваемых в подобных преступлениях;(2) кроме того, он отменил указы Каракаллы, касающиеся наследственного имущества и отпуска рабов на волю; и, ссылаясь на то, что негоже приговаривать сенатора к смерти, упросил солдат пощадить Аврелиана, выдачи которого они требовали, ибо этот человек внушил воинам великую ненависть к себе за время многих прежних походов.(3) В скором времени ему пришлось проявить мужество.....и Аврелиан.....солдаты......это.......им........и......единоличным......в гневе....и двести пятьдесят денариев (4)......дать больше..... боясь..... Аврелиана, который оказался тогда единственным не только из проконсулов, но и вообще из сенаторов.......деньгами......на него.......вину за смерть Каракаллы.....обратившись к..........множество движимого и недвижимого имущества императоров. Но из-за солдат даже этого не хватало для.......сенаторов........никого не убил, но заключил несколько человек под стражу (6)......из всадников, сенаторов, императорских вольноотпущенников и........налагая наказание на всех, совершивших какой бы то ни было проступок, так что для всех......из них........и прокураторские должности.......чрезвычайные.......большую часть из......Таравта......скорбящих (7)......игр .....множество......собрав дары, которые были подарены разным людям без всякой причины, а также запретил отливать его изваяния из серебра весом более пяти фунтов и из золота весом более трех фунтов. Важнейшая его заслуга заключалась в том, что он....жалованье преторианцев ограничил суммой, установленной Севером.....

 

13(1) Были люди, которые, конечно, не без оснований восхваляли его за эти деяния, но он навлек на себя отнюдь не меньшее обвинение со стороны здравомыслящих граждан за то, что назначил некоторых людей проконсулами и тотчас направил их управлять провинциями, хотя сам он, согласно заведенному Севером и продолженному его сыном порядку, отказался стать консулом во второй раз в следующем году на том основании, что он уже обладал консульским званием.(2) И хотя это его решение относительно себя самого и Адвента как нельзя более соответствовало установленному порядку, он проявил удивительное безрассудство, когда отправил Марция Агриппу сначала в Паннонию, а затем и в Дакию. Дело в том, что он сразу после прихода к власти отозвал наместников этих провинций, Сабина и Кастина, будто бы нуждаясь в их присутствии, но на самом деле испытывая страх перед их гордым нравом и их дружеской привязанностью к Каракалле.

 

(3) Затем он отправил Агриппу в Дакию, а Декция Трикциана — в Паннонию. Первый из них оказался рабом, который помогал некой женщине наводить красоту, за что предстал перед судом Севера, хотя и был адвокатом императорского казначейства;(4) впоследствии за измену в каком-то деле он был сослан на остров, но, будучи возвращен Таравтом вместе с остальными изгнанниками, стал заведовать императорскими постановлениями и письмами и, наконец, был причислен к сенаторам преторского ранга, потому что он набрал в армию еще не достигших надлежащего возраста юношей. Трикциан же служил рядовым солдатом в паннонских войсках и некогда был привратником у наместника данной провинции, а в то время, о котором идет речь, командовал Альбанским легионом.

 

14(1) Многие порицали Макрина за подобные назначения, так же как и за возвышение Адвента, который служил в лазутчиках и разведчиках и, оставив службу в этих частях, перешел в письмоносцы, был назначен их начальником, затем вознесся до прокураторской должности, и вот теперь император сделал его сенатором, своим коллегой по консулату и префектом Города, несмотря на то, что он и видеть не мог из-за старости, и читать из-за безграмотности, и делами заниматься из-за отсутствия опыта.(2) Причина же его возвышения заключалась в том, что Адвент осмелился сказать солдатам после смерти Каракаллы: «Императорская власть принадлежит мне, ибо я старше, чем Макрин, но поскольку я уже слишком стар, то уступаю ему державу». Казалось, что он так шутит и что Макрин тоже пошутил, когда наделил высочайшим званием сенатора такого человека, который, будучи консулом, не мог ни с кем в сенате вести беседу подобающим образом и по этой причине в день выборов притворился больным.(3) Вот почему в скором времени Макрин заменил его Марием Максимом на посту префекта Города, и всё же назначение Адвента на эту должность выглядело так, как если бы единственной целью Макрина было осквернить сенат. Ибо этот человек не только служил солдатом за жалованье и исполнял обязанности палачей, лазутчиков и центурионов,(4) но и власть над Городом получил раньше, чем исполнил обязанности консула, то есть стал префектом Города прежде, чем сенатором. Макрин возвысил этого человека для того, чтобы отвлечь внимание от своей собственной карьеры, ибо он завладел императорской властью, будучи всего лишь всадником.

 

15(1) Его заслуженно упрекали не только в этом, но также и в том, что он назначил префектами Ульпия Юлиана и Юлиана Нестора, которые были лишены каких бы то ни было доблестей, не имели значительного опыта в делах и приобрели в правление Каракаллы скандальную известность своим мошенничеством, ибо, возглавляя курьерскую службу, они помогали ему удовлетворять его нечестивое любопытство.(2) Тем не менее лишь немногие граждане обратили тогда внимание на все эти назначения, но, невзирая на это обстоятельство, они сохранили доверие к Макрину. Большинство же простых обывателей ввиду быстрого избавления от Таравта, о чем они и мечтать не смели, и в связи с надеждой на то, что новый император, судя по его деяниям, и во всем остальном не отступит от намеченного курса, не успели изменить своего отношения к Макрину за короткий срок его правления и поэтому горько оплакивали его гибель, но, поживи он подольше, они воспылали бы к нему лютой ненавистью,(3) ибо он начал вести довольно роскошный образ жизни и обращал внимание на тех, кто его за что-либо порицал. Он неоправданно казнил Матерниана и Дата (разве можно назвать преступлением их внимательность к своему императору?), но такой поступок не противоречил человеческой природе, ибо сам Макрин оказался в величайшей опасности. Тем не менее он совершил ошибку, обратив свой гнев на тех, кого подозревал в недовольстве своим низким происхождением и безрассудным желанием властвовать.(4) Ему следовало действовать совершенно противоположным образом. Осознавая, с чего он начинал и кем стал, он не должен был проявлять заносчивость, но действовать сдержанно, заботясь о .....и воодушевляя подданных благодеяниями и проявлением доблести во всех делах без исключения.

 

16(1) Вот что.....в отношении него....я уже сказал...подробно.......некоторого........император.....словно.......на словах.......власть.......всего.......ее.........воинам........показ......он осмелился рассыпать похвалы самому себе на словах и еще больше в письмах,(2) заявляя среди прочего следующее: «Я прекрасно понимал, что вы тоже встали на сторону воинов, ибо сознавал, сколь великое благо принес державе». В этом же письме он подписался как Цезарь, император и Север, добавив к имени Макрин титулы «Благочестивый», «Счастливый», «Август» и «проконсул», не дожидаясь, как будто так и следовало, нашего постановления.(3) ......и не.....сам такое множество высоких титулов ........имя.........реторианцев.........некоторые........тем не менее.......деяния.......власть.......война главным образом....варваров .... .........поблизости.......в письме он написал просто........императоры, правившие до Каракаллы, и он поступал так в течение всего года......записки......у солдат.......таким образом......ради лести......и не........рассказывать правду, у них появились подозрения, так что они попросили их обнародовать, он отправил их к нам, и квестор зачитал эти, а позднее и другие подобные им записи.(5) Однажды, когда на заседании сената не оказалось ни одного квестора, письма самого Макрина зачитал один из преторов.

 

17(1) Когда было зачитано первое письмо, сенат издал все необходимые постановления как в отношении самого Макрина, так и в отношении его сына, который получил звание патриция, предводителя молодежи и Цезаря. Макрин был наделен практически всеми полномочиями, но отказался от проведения игр, назначенных в честь начала его правления, заявляя, что по этому поводу достаточно и зрелища, уже устроенного в день рождения Севера.(2) О Таравте он тогда никак не отозвался: ни уважительно, ни презрительно, упомянув лишь о том, что относился к нему как к императору. Он не осмелился провозгласить его божественным, как мне кажется, из-за деяний Таравта и ненависти к нему многих людей, но и врагом народа объявить его не решился из-за солдат. (3) Тем не менее некоторые люди предполагали, что он пожелал, чтобы предание Таравта бесчестию было осуществлено сенатом и народом, а не им самим, тем более что он находился среди легионеров. Он также сказал, что Таравт из-за собственной несправедливости стал главным виновником войны, а увеличение им денежных выплат варварам тяжким бременем легло на государственную казну, ибо подобные траты уже не уступали расходам на солдатское жалованье.(4) Однако никто не осмелился публично говорить о Таравте такие дерзости, так же как и объявить его врагом народа, опасаясь немедленной гибели от рук воинов, находившихся в Городе, но украдкой граждане осыпали его бранью и оскорбляли, как могли. Они поименно перечисляли тех, чью кровь он пролил, и сравнивали его с самыми ужасными тиранами, которые когда-либо ими правили.18(1) Они требовали отмены цирковых игр в честь дня его рождения, переплавки решительно всех золотых и серебряных статуй, установленных в его честь, и незамедлительного обличения и казни тех, кто доносил ему о ком-либо, (2) ибо им казалось, что в его правление не только множество рабов, вольноотпущенников, солдат и преторианцев, но и всадники, и сенаторы, и жены многих довольно известных людей тайно занимались доносительством и возводили на других людей ложные обвинения.(3) И хотя граждане не присвоили Таравту имя врага народа, они постоянно призывали к тому, чтобы почтить Марциалия похвальными речами и статуями под предлогом сходства его имени с Марсом, и не выказали тогда Макрину никакого недовольства.

 

(4) Дело в том, что они, радуясь смерти Таравта, не имели времени обратить внимание на низкое происхождение нового императора и благосклонно приняли его власть, ибо думали не о том, чьими рабами станут, а о том, от кого они избавились, полагая, что любой первый встречный окажется лучше, чем их прежний хозяин.(5) Отмена всех чрезвычайных выплат, введенных Таравтом (было отменено всё, что тогда вопреки установленному порядку не только изымалось из казны римского народа, но и выплачивалось по его просьбе из средств отдельных общин), и надежда на то, что ничего подобного с ними уже более не случится, побудили их принять сложившееся положение вещей.

 

19(1) Тем не менее, когда граждане узнали, что Аврелиана нет в живых, а Диадумениан, сын Макрина, провозглашен Цезарем и получил он этот титул формально от солдат, у которых он побывал, вызванный из Антиохии к отцу, но в действительности от самого Макрина, который к этому титулу добавил еще и имя Антонин(2) (он поступил так, заискивая перед солдатами, дабы, с одной стороны, у них не сложилось мнение, что он совсем не чтит память умершего императора, тем более что он тайно убрал некоторые из статуй, поставленных Таравтом в Риме в честь Александра и себя самого, а с другой стороны, для того, чтобы пообещать воинам по этому поводу дополнительно по семьсот пятьдесят денариев), (3) они стали относиться к нему по-другому и, вспомнив, что раньше он был для них никем, а также приняв во внимание всё, что ....других его.....кроме того, подозревая.......устыдились, и более не......Каракаллы, но то, что относится к нему......взывая к.....Севера и Антонина (4)......выражали......и героя..... из-за........мнение всех без исключения людей в Риме......резко изменилось..... сенат.......меня же.........и, когда каждого по отдельности спрашивали о даровании ему почестей, (5) иные отвечали двусмысленно, а.......Сатурнин......некоторым образом приписывая......преторов.......не в его власти было издавать какой-либо указ, дабы не.......для них. Это случилось вопреки обычному порядку, ибо рассмотрение любого дела в сенате считалось незаконным, если только не осуществлялось по приказу императора.

 

20(1) Римский народ, используя в качестве прикрытия цирковые игры и еще более воодушевленный своей многочисленностью, стал громко кричать во время проведения конных ристаний по случаю дня рождения Диадумениана четырнадцатого сентября, горько сетуя на свою участь, и в частности на то, что лишь они одни из всех людей остаются без предстателя и государя.(2) Они призывали Юпитера как единственного, кто будет начальствовать над ними, говоря при этом следующее: «Гневайся на нас как господин, но сжалься над нами как отец». И они поначалу не принимали во внимание ни всадников, ни сенаторов, которые ... восхваляли императора и Цезаря, так что и.......говорили по-гречески: «Какой хороший день сегодня! Какие прекрасные правители!» и желали, чтобы другие люди с ними согласились, но те вздымали руки к небу и кричали: «Вот он, римский Август; пока он с нами, у нас есть всё».(3) Вот до какой степени большинству людей присуще почтение к более сильному и презрение к более слабому, так что граждане тогда уже не придавали никакого значения власти Макрина и Диадумениана, но относились к ним столь пренебрежительно, словно их уже не было на свете.(4) В значительной степени именно поэтому солдаты презирали императора и не обращали никакого внимания на его попытки добиться их расположения, но главная причина заключалась в том, что пергамцы, лишившись всех благ, которые ранее получили от Таравта, осыпали его множеством неслыханных оскорблений, за что он подверг их публичному бесчестию.

 

21(1) Теперь же речь пойдет о событиях в армии. По настоянию солдат Макрин не отправил в сенат ни одну из записок доносчиков, никаким иным способом не обнародовал эти записи и, то ли говоря правду, то ли солгав во избежание великих потрясений, утверждал, что ничего такого не было найдено в императорском доме (ибо Таравт либо уничтожил большую часть доносов,(2) либо, как я уже сказал, вернул их отправителям, дабы не оставить никаких следов их злодеяний), но придал огласке имена трех сенаторов, которых он и сам в силу собственной осведомленности считал заслуживающ