актуальність насамперед

 

 

Times of Ukraine

 

 

actuality first

 

 

 

 

 

 

 

The Open

Social Tribune

 

 

Times of Ukraine - TimesOfU.com

 

 

Відкрита

Громадська

Трибуна

Головна - Home

 

 

 

 

 

 

Advertise with us | Contact us

 

 

 

 

 

Реклама у нас | Пишіть нам

 

 

 

 

 

Books of U - Книги

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Автор: Шолом-Алейхем >>>>

Книга: "Тевье-молочник" (טביה דער מילכיקער - "Тевье дер милхикер")

Язык оригинала: идиш

Собрание сочинений, том первый

"A3 НЕДОСТОЙНЫЙ"

(Письмо Тевье-молочника к автору)

     Моему  любимому  и  дорогому  другу,  реб  Шолом-Алейхему,  --  дай богздоровья и достатка вам с женой и детьми! Да сопутствуют вам радость и утехавсюду и везде, куда бы вы ни обратили стопы свои, -- вовеки аминь!     "Аз недостойный", -- должен сказать я, выражаясь словами праотца нашегоИакова, с которыми он обратился  к  господу богу, собираясь  в поход  противИсава... Но, может быть, это не так уж к месту,  -- не  взыщите, пожалуйста:человек я простой,  вы, конечно,  знаете больше моего, --  что  и  говорить!Живешь, прости господи,  в деревне, грубеешь, некогда ни в  книгу заглянуть,ни главу из священного писания повторить... Счастье еще, что летом,  когда вБойберик на дачи съезжаются егупецкие богачи, можно  кой-когда встретиться спросвещенным  человеком,  услышать умное слово.  Поверьте,  вспоминать о техднях, когда  вы  жили неподалеку от меня в  лесу  и выслушивали  мои  глупыероссказни, мне дороже какого угодно заработка! Не знаю, чем я заслужил,  чтовы  возитесь с таким маленьким человечком, как  я, пишете мне  письма да ещесобираетесь выставить мое имя  в книге, преподнести меня как лакомое  блюдо,точно бы я был невесть  кто! Не должен ли я воскликкуть: "Аз недостойный!.."Правда, я вам поистине преданный  друг, дай мне бог хотя бы сотую долю того,что я желаю  вам! Вы,  я думаю, и сами могли видеть, как я старался ради васеще в те добрые времена, когда вы снимали большую дачу, -- помните? Не купилли я вам за полсотни корову, какую и по дешевке за пятьдесят пять рублей  некупишь. А что она на  третий день  околела, так  я же  не виноват! Ведь  вотвторая корова, которую  я для  вас купил, тоже  подохла!..  Вы сами  отличнознаете, как это меня огорчило, я  прямо-таки голову тогда  потерял! Я ли  нестарался доставлять вам все, что ни есть лучшего, да поможет так бог  мне  ивам  в  наступающем Новом году, чтобы  было у  вас,  как  в молитве сказано:"Обнови дни наши, яко встарь..." А мне да поможет господь в моем деле! Чтобыи я и лошаденка моя были здоровы, чтобы коровы давали много молока, дабы я ивпредь  мог служить  вам  верой и  правдой  и доставлять  сыр и масло вам  иегупецким богачам,  пошли  им бог удачи  в делах  и всего наилучшего. А  чтокасается вашего труда и почета, который вы мне оказываете своей книгой, то яеще раз повторяю: "Аз  недостойный!" Не много ли чести для  меня, чтобы весьмир  вдруг узнал, что по ту сторону  Бойберика, недалеко  от Анатовки, живетчеловек по имени Тевье-молочник?  Однако  вы,  надо  полагать,  знаете,  чтоделаете, учить  вас уму-разуму мне не приходится; как писать, вам  виднее, аво всем остальном целиком полагаюсь на ваш  благородный  характер: уж вы,  янадеюсь,  постараетесь  там  в  Егупце,  чтобы  мне  от этой книжки  кое-чтоперепало. Сейчас  это, знаете ли, было  бы очень кстати: я собираюсь  вскореначать подумывать о свадьбе -- дочь надо замуж  выдать. А если  господь, каквы говорите,  дарует жизнь,  то,  пожалуй,  и  двух  сразу... А пока  будьтездоровы и всегда счастливы, как желает вам от всего сердца ваш лучший друг     Тевье.

 

     Да! Главное забыл! Когда книжка будет готова и вы вздумаете выслать мненемного  денег,  будьте  добры  отправить  их в Анатовку  на  имя  тамошнегорезника.  У  меня  зимой  два  поминальных дня:  один осенью,  незадолго  доПокрова,  а другой поближе  к  Новому году, -- так что  эти  дни я провожу вгороде.  А просто письма можете посылать прямо в Бойберик на мое имя. Пишитетак: "Передать господину Тевлу, молочного еврей".

 

         1895

СЧАСТЬЕ ПРИВАЛИЛО!

 

     Удивительная история о том,  как  Тевье-молочник,  бедняк, обремененныйсемьей, вдруг  был осчастливлен  благодаря  необычайному  случаю, достойномуописания. Рассказана самим Тевье и передана слово в слово

     "Из праха подъемлет он нищего,     из тлена -- убогого..."

     (Псалтырь)

     Знаете,  пане  Шолом-Алейхем, уж  коль суждено  счастье, оно само в домприходит! Как это говорится:  "Если  повезет, так на  рысях!" И не надо  приэтом  ни ума,  ни умения. А ежели, упаси господи,  наоборот, -- так  уж  тутговори  не говори, хоть разорвись,  -- поможет, как прошлогодний снег! Как впоговорке: "Сладу  нет с  худым  конем  --  ни  умом,  ни  кнутом!"  Человектрудится, надрывается, хоть ложись,  --  прости господи! --  да  помирай!  Ивдруг  --  не  знаешь, отчего  и почему,  -- удача  прет  со всех  сторон...

"Облегчение и спасение да приидут на  иудеев!" Растолковывать вам эти  слованужды нет, но смысл их такой: покуда душа в теле, покуда хоть одна жилка ещебьется, нельзя  терять надежды.  Я  знаю это по себе. И в самом деле, какимисудьбами  пришел  я к теперешнему моему промыслу? Ни  бабка моя, ни прабабканикогда  молочным  не  торговали.  Нет,  право же,  вам стоит  выслушать этуисторию от начала до конца,  Я присяду на  минутку вот  здесь, возле вас, натравке,  а лошадка тем  временем  пускай пожует. Как говорится:  "Душа всегоживущего" -- тоже ведь божья тварь.

     Словом, было это около пятидесятницы*, то есть, чтобы не соврать, -- занеделю или за две до пятидесятницы... А впрочем, может быть, и неделю-другуюпосле пятидесятницы. Не забывайте, что  делу  этому уже как-никак не  первыйгод, то есть  ровно девять лет, если  не все десять,  а может быть,  еще и схвостиком.

     Был я тогда совсем не  тот, что сейчас, то есть, конечно, тот же Тевье,а все же  не тот, как говорится:  та  же бабка, да  повойник другой. Почему,спросите  вы? Очень просто: был я  тогда, не про вас  будь сказано, гол  каксокол, нищий... Хотя,  с другой стороны, если говорить начистоту, я и сейчасеще не богач. Мы можем с вами вместе пожелать себе заработать нынешним летомстолько, сколько мне не хватает до состояния  Бродского... Но в сравнении  стем, что было, я сейчас,  можно сказать, -- богач:  у  меня своя лошаденка сповозкой, у меня, не сглазить бы, пара  дойных коровок  и еще одна стельная,вот-вот должна отелиться. Грех жаловаться: каждый день у меня свежее молоко,масло, сыр,  сметана --  и все своим трудом  добыто, потому что работаем  мывсей  семьей,  никто без дела  не сидит.  Жена  доит коров, дочери  разносяткрынки, сбивают  масло, а  сам я, как  видите, что ни утро, езжу  на  базар,обхожу в  Бойберике все дачи, встречаюсь  с тем, с другим, с самыми богатымилюдьми  из Егупца... Поговоришь с человеком, -- начинаешь чувствовать, что исам  ты  как-никак   человек  на  белом  свете,   как  говорится,  не  клячаколченогая...  А уж в  субботу -- и говорить нечего! В субботу я  -- король:заглядываю  в книгу,  просматриваю главу из Пятикнижия,  почитываю "Поучениеотцов",  псалом  -- то  да се, пятое-десятое...  Смотрите вы  на  меня, панеШолом-Алейхем, а про себя небось думаете: "Э-ге, а ведь этот Тевье не так ужпрост!.."

     Словом, о чем же я начал рассказывать? Да... был я тогда, стало быть, сбожьей помощью, горемычный бедняк, помирал с голоду вместе с женой, и детьмитрижды в день, не считая ужина. Трудился, как  вол,  возил бревна из лесу навокзал,  полный  воз, бывало,  везу  --  чего  тут  стесняться?  --  за  двапятиалтынных, да  и  то не  каждый  день... И  вот на такие заработки извольпрокормить  полон  дом  едоков,  не сглазить  бы, да  еще  содержать конягу,которой  и вовсе дела нет до всякого рода  толкований и  изречений: корми еекаждый день без отговорок, и дело с концом!     Однако  на  то  и  бог!  Ведь  он,  как  говорится,  "всех  кормящий  инасыщающий", -- разумно миром управляет... Видит он, как я из-за куска хлебабьюсь,  и  говорит:  "Ты  небось   думаешь,  Тевье,  что  все  уже  кончено,светопреставление,  небо на  землю валится?  Ну и глуп же ты, Тевье, ой  какглуп!  Вот увидишь, счастье, если богу будет угодно, повернется  этак налевокругом,  -- и сразу во всех  уголках светло  станет!" Выходит, как в молитвесказано: "Кто будет вознесен,  а кто --  низвергнут",  --  кто ездит, а  ктопешком плетется. Главное -- упование! Надо жить надеждой, только надеждой! Аежели до поры до  времени приходится горе мыкать, так на то же мы и евреи набелом  свете,  как  говорится,  избранный  народ...  Недаром  нам  весь  мирзавидует... К  чему  я  это  говорю? Да  к тому, что и  меня  господь бог неоставил  своей  милостью...  Вы  только послушайте,  какие  чудеса на  светебывают.

     Однажды   летом,  в  предвечернюю  пору,   еду  я  лесом,   возвращаюсьпорожняком.  Голову повесил, на душе  кошки  скребут.  Лошаденка  едва  ногиволочит, хоть ты ее режь...

     -- Ползи, --  говорю я, --  несчастная! Пропадай со мной заодно! Знай иты, что  значит пропоститься долгий летний  день, раз  ты  у Тевье в лошадяхсостоишь!

     Кругом  тишина.  Каждый  щелчок  бича гулом  отдается  в  лесу.  Солнцесадится,  день  угасает.  Тени  от деревьев  вытягиваются до  бесконечности.

Темнеет.  Тоскливо  становится. В голову  лезут разные  думы,  образы  давноумерших людей встают перед глазами. О доме вспомнишь, --  горе горькое! Домамрак, уныние,  ребятишки,  будь  они  здоровы,  раздетые, разутые,  ждут  недождутся отца-добытчика, не привезет ли каравай свежего хлеба, а то и булку!А  она,  старуха  моя,  --  известное  дело, женщина! -- ворчит: "Детей  емунарожала,  да еще семерых! Хоть возьми, прости господи, и  утопи их живыми вречке!" Каково такие речи слушать!     А ведь мы всего только люди, плоть да кровь. Разговорами сыт не будешь.

Поешь селедки, -- чаю захочется, а к чаю сахар требуется, а сахар,  говоритевы, у Бродского...

     -- За  кусок  хлеба, что не  доела, --  говорит моя жена,  -- утроба невзыщет. Но без стакана чаю утром я не жилица на белом свете: ребенок за ночьвсе соки из меня высасывает!     Однако  и  о том, что  ты еврей,  забывать нельзя: солнце на  закате...

Молитва  хоть  и не  коза, никуда  не убежит, а помолиться  все-таки пора...

Правда,  какая  уж там  молитва!  Можете себе  представить:  как  раз, когдаположено  стоять  неподвижно,  лошаденка,  точно назло, срывается с места  инесется  как  шальная...  Вот  и  бежишь  за  тележкой,  натягивая вожжи,  иприпеваешь:  "Господь  Авраама,  господь  Исаака, господь  Иакова..." Хорошамолитва, нечего сказать! А помолиться, как нарочно, хочется горячо, с огнем,-- авось на душе полегчает...

     Короче говоря, бегу  это  я  за  возом и читаю  нараспев, совсем, как всинагоге (не будь рядом помянута!): "Питающий все живущее от щедрот  своих!"То  есть  кормящий  всякое  свое  творение... "Выполняющий обет  свой  передпокоящимся  во  прахе..."  То  есть даже  перед теми, кому  и жизнь -- сыраямогила...

     "Эх, думаю, жизнь наша -- могила глубокая! Ну и маемся же мы  на свете!Не  то, что  егупецкие богачи,  которые  целое  лето на  дачах  в  Бойберикепроводят,  пьют,  едят,  как  сыр  в  масле  катаются!  Эх, господи  владыконебесный! И за какие грехи мне все это?  Не такой я, что ли, как все другие?"Воззри  на нашу  бедность!" Посмотри, мол,  на  наши муки,  погляди, как мытрудимся, и заступись за нас, бедняков, потому что больше за нас заступитьсянекому!  "Исцели нас да будем исцелены". Пошли  нам исцеление, а болячек намне  занимать стать.  "Благослови нас..." Пошли нам добрый  год, чтобы  хлебауродились -- и  рожь и пшеница,  и ячмень...  Хотя, с другой  стороны, какаямне, горемычному, от  этого польза? Не все ли равно, скажем, моей лошаденке,дорог овес или дешев?     Однако не нам судить о деяниях всевышнего. А еврей и подавно должен всепринимать безропотно и повторять: "И  то благо!" Так, видно,  богу угодно! Акощунствующие,  -- продолжаю я, -- "ристократы", которые говорят, что нет насвете  бога, будут посрамлены, когда явятся туда... Поплатятся с лихвой, ибоон, "сокрушающий врагов", -- воздаст им сторицею!  С ним шутки плохи,  с нимладить надо, упрашивать, умолять: "Отец всемилостивый! Внемли гласу нашему!"-- услышь наши вопли! "Обрати милосердие  твое к нам! --  пожалей жену мою идеток,  --  они,  бедные,  голодны.  Почти  за  благо, --  смилостивься  надвозлюбленным   народом  твоим,   как   некогда  в  священном  храме,   когдасвященнослужитель и  левиты..." И вдруг --  стоп! Лошаденка остановилась.  Ямигом отхватил оставшуюся часть  молитвы, поднял  глаза и вижу: выходят  мненавстречу из  чащи  два  каких-то  странных  существа, одетые  будто  бы  непо-людски... "Разбойники!" --  мелькнуло у меня  в голове. Однако  я тут  жеспохватился: "Фу,  Тевье, дурачина ты  эдакий! Столько  лет подряд ездишь полесу и днем и ночью -- что это тебе разбойники вдруг померещились?"     --  Вью!  --  крикнул  я  лошаденке, набрался духу  и  хлестнул  ее ещенесколько раз, будто ничего не замечая.

     -- Уважаемый! Послушайте, дяденька! -- обращается ко мне  одно  из этихсуществ женским голосом  и машет мне платком.  -- А ну-ка,  остановитесь  наминутку, погодите удирать, ничего худого мы вам не сделаем!     "Ага! Нечистая сила!  --  подумал  я,  но  тут же говорю себе: -- Дурьяголова! Откуда вдруг ни с того ни с сего духи и черти?" Остановил лошаденку.

Присмотрелся получше -- женщины.  Одна пожилая, в шелковом платке на голове,другая помоложе -- в парике. Обе раскраснелись и вспотели.

     -- Добрый вечер! Вот так встреча! --  говорю я громко и  даже как будтобы  с радостью. -- Чего изволите? Если купить что-нибудь,  то у  меня ничегонет, разве что  колики в животе да сердечные боли на неделю вперед, есть ещеи  хлопоты, и заботы, и всякая  морока, и горести всухомятку, беды и напасти-- оптом и в розницу!     --  Тише!  Погодите!  -- отвечают они.  --  Скажи, пожалуйста,  как егопрорвало! Извозчика чуть словом  задень, -- жизни  рад не будешь! Ничего, --говорят, -- нам покупать  не надо, мы  только хотели вас спросить, не знаетели вы, где здесь дорога на Бойберик?     -- На Бойберик?  -- переспросил я  с напускным смешком. -- Для меня этовсе  равно, как если бы вы спросили,  к примеру, знаю ли  я, что меня  зовутТевье.

     -- Вот  как!  --  говорят они. -- Вас зовут  Тевье? Добрый  вечер,  ребТевье! Нам не совсем понятно, что тут смешного? Мы не здешние, мы  из Егупцаи живем в Бойберике на даче. Вышли на минутку погулять и кружим в этом  лесучуть ли  не  с самого утра... Бродим,  плутаем и никак не можем  попасть  надорогу.  А тут мы услыхали, -- кто-то  поет  в лесу. Поначалу подумали, -- авдруг упаси  бог,  разбойник!  Но когда увидели вблизи,  что вы еврей, сталолегче на душе. Понимаете?     --  Ха-ха!  Хорош  разбойник! -- отвечаю я. --  Слыхали вы когда-нибудьисторию о еврейском  разбойнике, который напал на прохожего и  потребовал отнего понюшку табаку? Хотите, -- могу рассказать...

     -- Историю,  --  говорят  они, -- оставим до  другого  раза.  Вы  лучшеукажите нам дорогу на Бойберик.

     -- На Бойберик? Позвольте! Но ведь это и есть самая настоящая дорога наБойберик!  Если вы даже не хотите,  вы  все равно по этой дороге обязательнопридете прямо в Бойберик!     -- Так чего же вы молчите?     -- А чего, -- говорю, -- мне кричать?     --  В таком случае, -- говорят они, -- вы, наверное,  знаете, далеко лидо Бойберика?     --  До  Бойберика,  -- отвечаю, -- недалеко, несколько  верст.  То естьверст пять-шесть или семь, а может, и все восемь.

     --  Восемь  верст!  -- вскричали женщины в один  голос и, заломив руки,чуть  не  расплакались. -- Помилуйте! Что вы говорите? Понимаете ли  вы, чтоговорите? Шутка ли -- вoceмь верст!     -- Что же, -- отвечаю, -- я могу поделать? Если бы  от меня зависело, ябы,  пожалуй,  подсократил это  расстояние.  Человек  должен  все  на  светеиспытать.  В пути и не то  бывает... Случается иной  раз тащиться по грязи вгору, да  еще в  канун субботы, дождь хлещет  в  лицо,  руки коченеют,  естьхочется до полусмерти, а тут вдруг -- трах! -- ось лопнула...

     --  Болтаете вы что-то непутевое! -- говорят они. -- Вы не в своем уме,право!  Что вы нам рассказываете басни, сказки  из "Тысячи и одной ночи"? Мыуже не в  силах на  ногах держаться.  За  весь  день, кроме  стакана кофе  сплюшкой, у  нас  маковой росинки  во  рту не  было, а вы  нам всякие историирассказываете!     -- Ну,  это  другое  дело! -- отвечаю. -- Плохи пляски да  шутки, когдапусто  в  желудке.  Что  такое  голод,  я  знаю хорошо,  --  можете  мне  нерассказывать. Возможно,  что кофе с  плюшками  я в  глаза не  видал вот  ужелет...

     И представляется мне тут стакан горячего кофе с молоком и свежей булкойи другие вкусные вещи...

     "Скажите  на  милость! Чего захотел... -- думаю  я. -- Какое деликатноевоспитание:  кофе  с  булочками... А  ломоть хлеба с  селедкой -- хвор?"  Носатана, будь он неладен, как назло, не унимается: слышу запах кофе, чувствуювкус сдобной булки -- свежей, хрустящей -- объедение!..

     -- Знаете  что, реб  Тевье? -- обращаются ко мне женщины. -- Чем  здесьстоять, не лучше  ли  нам  забраться  к вам  в  телегу, а  вы бы потрудилисьотвезти нас домой, в Бойберик. Что вы на это скажете?     -- Вот те и здравствуй! -- говорю я. --  Я из Бойберика еду, а вам надов Бойберик! Как же это выйдет?     -- Ну и что же? -- отвечают они. -- Не знаете,  что делать? Человек, даеще  ученый,  находит  выход:  поворачивает  оглобли  и   едет  обратно.  Небеспокойтесь,  реб  Тевье,  будьте  уверены,  --  если вы  нас  благополучнодоставите домой, то дай нам  бог столько прохворать, сколько вы на этом делепотеряете...

     "Говорят они со мной чего-то на тарабарском языке! -- подумал я. -- Всекакими-то  обиняками!" И  приходят на  ум  мертвецы, ведьмы, шуты,  нечистаясила.  "Дурень  набитый! -- думаю. -- Чего  ты стоишь  как пень? Полезай  наоблучок,  пугни конягу  кнутом  и -- пошел, куда  глаза  глядят!" Но, как нагрех, у меня против воли срывается:     -- Полезайте в телегу!     А те, как услышали, -- не  заставили себя долго  упрашивать... Я следомза ними -- на облучок,  повернул дышло и  стал нахлестывать лошаденку: "Раз,два,  три -- пошел!"  Да где там! Как бы не так! С места не трогается,  хотьрежь ее. "Ну,  думаю,  теперь  ясно, что  это за женщины такие! И дернула жеменя нелегкая остановиться ни  с того  ни с  сего  посреди дороги  и завестиразговор с женщинами!.."     Понимаете? Кругом лес, тишина, ночь надвигается, а  тут -- два каких-тосущества  в образе  женщин...  Разыгралась  у меня  фантазия  не  на  шутку!Вспомнилась история об извозчике, который однажды ехал один-одинешенек лесоми увидел на дороге мешок с овсом. Извозчик не поленился, слез, схватил мешокна плечи,  -- чуть не  надорвался,  кое-как  взвалил  его на телегу,  и маршвперед.  Отъехал с версту,  хватился  мешка, а  его и  нет! Ни тебе овса, нимешка! На возу лежит коза  с бородкой.  Извозчик  хочет  дотронуться  до неерукой, а она ему язык с аршин как высунет, как расхохочется -- и нет ее!     -- Почему же вы не едете? -- спрашивают мои пассажирки.

     -- Почему не еду?  Сами,  -- говорю, -- видите,  почему: конь танцеватьотказывается, охоты нет.

     -- А вы его, -- говорят они, -- кнутом! Ведь у вас кнут есть.

     -- Спасибо, -- отвечаю, -- за совет! Хорошо, что напомнили. Беда тольков том, что мой молодец таких вещей не боится. С кнутом он  уже свыкся, как яс нищетой...

     Шучу  понимаете,  а  самого  лихоманка трясет.  Словом, что  тут  долгорассказывать, -- выместил я на несчастной моей лошаденке все, что накопилосьна душе. В конце концов господь помог, лошадка снялась с места, и  мы отбыли-- поехали лесом, своим путем-дорогою.

     Еду, а в голове новая мысль  проносится: "Эх, Тевье, и осел же  ты! Какначалось твое падение, как  был ты нищим,  так нищим и  останешься. Подумай,такая встреча, ведь это раз в сто лет случается, -- как же ты не сторговалсяс самого начала, чтобы знать, "что почем", сколько ты получишь? Ведь, как нисуди, -- по совести ли, по человечности ли, по  закону или почему  бы  то нибыло, -- а  заработать на  таком деле,  право же, не  грех. Да  и  почему непоживиться, раз так случилось? Останови лошадку,  осел ты эдакий, и скажи им--  так, мол, и  так,  без церемоний: "Дадите  столько-то,  --  ладно, а  недадите,  --  тогда, прошу прощения, извольте слезть с телеги!" Но,  с другойстороны, думаю, ты и в самом деле осел, Тевье! Не знаешь разве, что медвежьюшкуру в лесу не  продают? Как наши крестьяне говорят:  "Ще не поймав,  а вжескубе..."

     -- Почему бы вам не ехать побыстрее? -- говорят мои пассажирки, тормошаменя сзади.

     -- А куда вам так торопиться? Тише едешь, дальше будешь, -- отвечаю я ипоглядываю на них искоса.

     Как будто  бы ничего...  Женщины как женщины:  одна  в шелковом платке,другая в парике. Сидят, смотрят друг на дружку и перешептываются.

     -- Далеко еще? -- спрашивают они.

     -- Да  уж не ближе,  чем от  этого  места! -- отвечаю я. --  Вот сейчаспоедем с горы, а потом в гору; затем -- снова  спуск  и снова  подъем и лишьпотом  будет большой подъем, а уж оттуда дорога пойдет прямо-прямехонько  досамого Бойберика...

     -- Ну и извозчик! -- обращается одна к другой.

     -- Бесконечное лихо! -- говорит другая.

     -- Еще недоставало! -- говорит первая.

     -- Вроде придурковатый!..

     "Конечно, думаю, придурковатый, раз позволяю себя за нос водить!"     -- А где,  к  примеру, -- спрашиваю я, -- где, милые женщины, прикажетевас скинуть?     -- Что значит, -- говорят, -- "скинуть"? Что за скидывание такое?     -- Это на извозчичьем языке так  говорится, --  объясняю я. -- На нашемнаречии  это  означает: куда  доставить  вас,  когда,  бог  даст, приедем  вБойберик  и, по  милости  всевышнего, будем живы и  здоровы! Как  говорится:лучше дважды спросить, чем один раз напутать.

     -- Ах, вот  оно что! Вы, -- говорят они, -- будьте добры довезти нас дозеленой дачи, что у реки, по ту сторону леса. Знаете, где это?     -- Почему  же, --  говорю, -- мне не знать? В  Бойберике я  как  у себядома.  Было  бы у меня столько  тысяч, сколько бревен я туда  доставил.  Воттолько  прошлым летом я привез на зеленую дачу две  сажени дров  сразу. Дачуснимал какой-то богач из Егупца,  миллионщик, --  у него,  наверное,  сто, аможет быть, и все двести тысяч!     --  Он   и  сейчас  ее   снимает,  --  отвечают  обе  женщины,  а  самипереглядываются и шепчутся, чему-то усмехаясь.

     --  Позвольте, -- говорю я,  -- уж  ежели стряслась такая  история, то,может статься, что вы к этому богачу имеете кое-какое касательство... А еслитак,  то,  может  быть,  вы   будете   добры  замолвить  за  меня  словечко,похлопотать?  Не  найдется ли, чего  доброго, для  меня  дело  какое-нибудь,должность, мало  ли что? Вот я знаю одного молодого  человека, неподалеку отнашего местечка, звать его Исроел... Был никудышный  парень. Однако пробилсякаким-то путем к богачу, а сейчас он важная  шишка, зарабатывает чуть ли  недвадцать  рублей в неделю, а  может  быть, и  сорок!..  Кто его знает? Везетлюдям!.. Или вот, скажем, чего не хватает зятю нашего резника? Что было бы сним,  если бы он не уехал в Егупец? Правда, вначале он  немало горя хлебнул,несколько лет мучился, чуть с голоду не помер. Зато сейчас -- дай бог мне нехуже -- домой деньги присылает. Он даже хотел бы взять туда жену и детей, дабеда в том, что им там жить не разрешается. Спрашивается, как  же сам он тамживет? Очень просто --  мучается... Однако, -- говорю, -- погодите-ка! Всемуконец приходит: вот вам река, а вот и большая дача...

     И лихо  подкатил -- дышлом в самое крыльцо.  Увидели нас -- и пошло тутвеселье,  крики, возгласы:  "Ой,  бабушка! Мама! Тетя!  Отыскалась  пропажа!Поздравляем! Боже мой, где вы были? Мы здесь голову потеряли... Разослали напоиски по всем дорогам... Думали -- мало ли  что? Волки... Разбойники, упасибоже... Что случилось?"     --  Случилась  интересная история:  заблудились в лесу, ушли бог  вестькуда,  верст  за  десять... Вдруг  --  человек... Что  за  человек? Да  так,какой-то горемыка с лошадкой... С трудом упросили его...

     -- Фу ты  господи,  страсти  какие! Одни, без  провожатого!  Скажите намилость! Бога благодарить надо...

     В общем, вынесли на  веранду лампы,  накрыли на  стол  и качали таскатьгорячие самовары, чай на подносах, сахар, варенье, яичницы, сдобные булочки,свежие, пахучие,  потом  блюда  всякие -- бульоны жирные,  жаркое, гусятину,наилучшие вина, настойки...  Стою это я в сторонке и смотрю, как едят и пьютегупецкие богачи, сохрани  их  господи от дурного  глаза!  "Последнюю рубахузаложить, -- подумал я, -- только бы богачом  быть!" Верите ли, мне кажется,того, что здесь со стола на пол падает, хватило бы моим детям на всю неделю,до субботы. Господи  боже милосердый!  Ведь  ты  же великий, всемилостивый исправедливый! Какой же  это порядок,  что одному ты  даешь  все,  а  другому--ничего? Одному -- сдобные  булочки, а другому -- казни египетские! Однако,с другой стороны, -- думаю я, -- ты все-таки очень глуп, Тевье!     Что это значит?  Ты  берешься указывать  богу,  как миром управлять? Ужесли ему так угодно, значит, так  и быть должно.  Потому что если  бы должнобыло  быть иначе, то и было бы иначе. А на вопрос,  почему бы и в самом делене  быть  по-иному, есть  один  только ответ: "Рабами были мы" -- ничего  непопишешь!  На  то мы  и евреи  на белом свете. А еврей должен  жить  верой инадеждой: верить в бога и надеяться на то, что со временем, если будет на товоля божья, все переменится к лучшему..."     -- Позвольте, а где же этот человек?  -- спросил кто-то.  -- Уже уехал,чудак эдакий?     -- Упаси боже! -- отозвался я. -- Как  же  это я уеду, не попрощавшись?Здравствуйте, добрый вечер! Благослови господь  сидящих за столом! Приятноговам аппетита! Кушайте на здоровье!     -- Подите-ка сюда, -- говорят они мне. -- Чего вы там стоите в темноте?Давайте хоть посмотрим, какой вы из себя! Может быть, рюмочку водки выпьете?     -- Рюмочку водки? С  удовольствием! -- отвечаю.  -- Кто же отказываетсяот рюмочки! Как в писании  сказано: "Кому за здравие, а кому  за  упокой". Атолковать  это следует так: вино -- вином, а бог своим чередом... Лехаим! --говорю  и  опрокидываю  рюмку.  --  Дай  вам  бог  всегда  быть  богатыми  исчастливыми! И чтобы евреи оставались евреями. И пусть господь  бог даст  имздоровья и силы переносить все беды и горести!     -- Как вас звать? -- обращается  ко мне сам хозяин, благообразный такойчеловек в ермолке.  --  Откуда  будете?  Где  место  вашего  жительства? Чемизволите заниматься? Женаты? А дети у вас есть? Много ли?     -- Дети? -- отвечаю. -- Грех жаловаться.  Если каждое дитя, как уверяетменя моя Голда, миллиона стоит,  то я  богаче любого богача в  Егупце.  Бедатолько, что нищета -- богатству не чета, а кривой прямому не сродни... Как вписании сказано: "Отделяющий праздник  от будних  дней",  -- у кого денежки,тому  и жить веселей. Да вот деньги-то  у Бродского, а  у меня --  дочери. Адочери, знаете, большая утеха, -- с ними  не до смеха! Но -- ничего!  Все мыпод  богом  ходим,  то  есть  он  сидит себе наверху,  а  мы мучаемся внизу.

Трудимся, бревна таскаем,  -- что ж  поделаешь? Как в наших священных книгахговорится: "На безрыбье и рак рыба..." Главная беда -- это еда! Моя бабушка,царство ей небесное, говаривала: "Кабы утроба есть  не просила,  голова бы взолоте  ходила..."  Уж вы  меня простите, если лишнее сболтнул... Нет ничегопрямее кривой  лестницы  и  ничего  тупее  острого  словца,  особливо, когдахватишь рюмочку на пустой желудок...

     --  Дайте  человеку  покушать! --  сказал богач. И сразу  же  на  столепоявилось  --  чего  хочешь,  того  просишь: рыба,  мясо,  жаркое, курятина,пупочки, печенка...

     -- Закусите чего-нибудь? -- спрашивают меня. -- Мойте руки.

     --  Больного, --  отвечаю,  --  спрашивают,  а  здоровому дают.  Однакоблагодарю  вас! Рюмку водки -- это еще куда ни  шло, но усесться  за стол  ипировать  в  то время, как там,  дома, жена и дети, дай им бог  здоровья. Ужесли будет на то ваша добрая воля...

     Словом, очевидно поняли, на что я намекаю, и стали таскать в мою телегу-- кто булку, кто рыбу, кто жареное мясо, кто курятину, кто чай и сахар, ктогоршок смальца, кто банку варенья...

     -- Это, -- говорят они, -- вы отвезете домой в подарок жене и детям.  Асейчас разрешите узнать, сколько прикажете заплатить вам за труды?     -- Помилуйте, -- отвечаю,  --  что  значит  я  прикажу? Уж это как вашадобрая воля...  Поладим  авось... Как  это  говорится, -- червонцем  меньше,червонцем больше... Нищий беднее не станет...

     -- Нет! -- не соглашаются  они. --  Мы хотим от вас самих услышать, ребТевье! Не бойтесь! Вам за это, упаси господи, головы не снимут.

     "Как быть? -- думаю. -- Скверно:  сказать целковый, -- обидно, а  вдругможно два получить. Сказать два, -- боязно:  посмотрят, как на сумасшедшего,за что тут два рубля?"     -- Трешницу!.. -- сорвалось  у  меня с  языка, и все так расхохотались,что я чуть сквозь землю не провалился.

     -- Не  взыщите! -- говорю  я.  --  Быть может,  я не  то сказал. Конь очетырех ногах, и тот спотыкается, а уж человек с одним языком и подавно...

     А те еще пуще смеются. Прямо за животики хватаются.

     -- Довольно  смеяться!  --  сказал хозяин и, достав из бокового карманабольшой  бумажник, вытащил оттуда -- сколько бы вы подумали к примеру? А ну,угадайте! Десятку! Красненькую,  огненную, -- чтоб я так здоров был вместе свами! -- и говорит: -- Это вам от меня, а вы, дети, дайте  из своих, скольконайдете нужным...

     Словом,  что  тут  говорить! Полетели на  стол  пятерки, и  трешницы, ирублевки  -- у меня руки  и  ноги дрожали, думал -- не  выдержу,  в  обморокупаду.

     -- Ну,  чего же вы стоите? -- обращается ко мне богач. -- Заберите вашиденьги и езжайте с богом к жене и детям.

     -- Воздай вам бог сторицею! -- говорю. -- Пусть у вас будет в десять, всто раз больше! Всего вам хорошего и много-много радости!     И стал обеими руками сгребать деньги  и, не считая, -- где тут считать!-- совать бумажки во все карманы.

     -- Спокойной вам ночи! --  говорю. --  Будьте здоровы и дай бог счастьявам, и детям вашим, и детям детей ваших, и всему вашему роду!     Направляюсь  к телеге. Но тут  подходит ко  мне жена богача, та, что  вшелковом платке, и говорит:     --  Погодите-ка,  реб  Тевье.  От  меня  вы  получите  особый  подарок.

Приезжайте, с божьей помощью, завтра. Есть у меня бурая корова. В свое времябыла корова хоть куда, двадцать четыре кружки молока давала. Да вот сглазилиее, и она перестала  доиться... То есть она  доится... То есть она доится --но молока не дает...

     -- Дай вам бог долголетья!  --  отвечаю. --  Можете не беспокоиться!  Уменя ваша корова будет и доиться  и  молоко давать. У меня  старуха  большаямастерица:  из  ничего  лапшу крошит, из пяти  пальцев затирку варит,  чудомсубботу справляет и колотушками  ребят укладывает... Извините, -- говорю, --если лишнее сболтнул. Спокойной вам ночи, всего хорошего и будьте мне всегдаздоровы и счастливы!     Вышел во двор к  своему  возу, хватился лошаденки, -- нет лошаденки! Ахты, горе мое горькое! Гляжу во все стороны, -- вот ведь беда! -- нету, и всетут!

     "Ну, Тевье,  думаю,  попал  ты  в  переплет!" И  приходит мне на памятьистория, которую я  вычитал  как-то  в  книжке, о  том,  как  нечистая  силазаманила набожного человека в какой-то дворец за городом, накормила, напоилаего, а потом оставила его с глазу на глаз с какой-то женщиной. А женщина этаобернулась  диким  зверем,  зверь  --   кошкой,  а  кошка  --   чудовищем...

"Смотри-ка, Тевье! -- говорю я себе. -- А не водят ли тебя за нос?"     -- Что это вы там копошитесь? Чего ворчите? -- спрашивают меня.

     -- Копошусь... -- говорю я. -- Горе мне и всей моей жизни! Беда со мнойприключилась: лошаденка моя...

     -- Лошадка  ваша в конюшне,  -- отвечают  мне.  -- Потрудитесь зайти наконюшню!

     Захожу,  смотрю:  и  правда, честное слово!  Стоит, понимаете  ли,  моямолодица среди господских лошадей и с  головой ушла в еду: жует  овес на чемсвет стоит, аж за ушами трещит!     --  Слышь  ты!  --  говорю  я  ей. --  Умница  моя, домой  пора!  Сразунабрасываться тоже нельзя! Лишний ус, говорят, впрок нейдет...

     В общем, еле  упросил  ее,  запряг,  и  поехали  мы  домой, довольные ивеселые. Я даже молитву праздничную запел. А лошаденку и не узнать,  будто вновой шкуре. Бежит,  кнута  не дожидаясь. Приехал я  домой  уже  поздненько,разбудил жену.

     -- С праздником, -- говорю, -- поздравляю тебя, Голда!     -- Что  еще за поздравления? --  рассердилась жена.  --  С какой  такойрадости? С чего это на  тебя такое веселье нашло, кормилец мой  хваленый? Сосвадьбы, что ли, приехал или с рождения, добытчик мой золотой?     -- Тут тебе  все вместе  -- и свадьба и рождение!  Погоди, жена, сейчасувидишь клад!  -- говорю я. -- Но  прежде всего разбуди детей, пусть  и они,бедняги, отведают егупецких разносолов...

     --  То  ли ты  сдурел, то ли спятил, то ли рехнулся, то ли с ума сошел?Говоришь, как помешанный,  прости  господи! -- отвечает мне жена и ругается,осыпает меня проклятьями, как полагается женщине.

     -- Баба,  -- говорю  я,  -- бабой  и останется!  Недаром Соломон-мудрыйговорил, что среди тысячи жен он ни одной путной  не нашел. Хорошо  еще, чтонынче вышло из моды иметь много жен...

     Вышел я, достал из телеги все, что мне надавали, и  расставил на столе.

Моя команда, как  увидела булки, как почуяла мясо, -- налетели,  горемычные,словно голодные волки. Хватают, руки дрожат, зубы  работают... Как в писаниисказано: "И вкушали..." А  значит это  -- набросились,  как саранча!  У менядаже слезы на глаза навернулись...

     -- Ну,  рассказывай,  -- обращается ко  мне жена,  --  у  кого это былатрапеза для нищих или пир какой?.. И чему ты так радуешься?     -- Погоди, -- говорю, -- Голда,  все  узнаешь.  Ты  взбодри самоварчик,усядемся все  за  стол,  выпьем  по стаканчику чаю, как  полагается. Человекживет на  свете всего только один раз, не два. Тем более сейчас, когда у насесть  своя корова  на  двадцать четыре кружки  в день,  -- завтра, бог даст,приведу  ее.  А  ну-ка,  Голда,  --  говорю  я  и  достаю из  всех  кармановассигнации. -- А ну-ка, попробуй угадай, сколько у нас денег?     Посмотрел я на свою жену, -- стоит бледная как смерть и слова вымолвитьне может.

     -- Бог с тобой, Голда-сердце, -- говорю я, -- чего ты испугалась? Уж недумаешь ли  ты, что  я  украл  или  награбил  эти деньги? Фи, постыдись!  Тыстолько  времени  жена  мне.  Неужели  ты  могла  подумать  обо  мне  такое?Глупенькая, это деньги, честно заработанные, добытые собственным моим умом итрудами. Я спас, -- говорю, -- двух человек от большой опасности. Если бы нея, бог знает, что было бы с ними!     Словом,  рассказал я  всю историю от начала  до конца,  и  принялись мывдвоем считать  и пересчитывать еще и  еще раз  наши деньги.  Там  оказалосьровным счетом дважды по восемнадцать* и один лишний, а  в общем вы имеете небольше и не меньше, как тридцать семь рублей!..

     Жена даже расплакалась.

     -- Чего же ты плачешь, глупая женщина?     -- А как же мне не плакать, -- отвечает она,  -- когда плачется? Сердцепереполнено,  и  глаза  --  через  край.   Вот  тебе  бог,  --  говорит,  --предчувствовала я, что ты приедешь с доброй вестью. Уж  я и не припомню тоговремени, когда бабушка Цейтл, мир праху ее, мне во сне являлась. Сплю это я,и вдруг снится  мне подойник,  полный  до краев. Бабушка Цейтл,  царство  ейнебесное, несет  подойник, прикрывая его фартуком от дурного глаза, а ребятакричат: "Мама, мони!"     -- Ты погоди, душа моя, торопиться, не  забегай вперед! -- говорю я. --Пусть  твоя бабушка  Цейтл  блаженствует  в  раю,  а  будет ли  нам  от  неекакая-нибудь польза, не знаю. Но  если господь бог мог совершить такое чудо,чтобы мы имели  корову, так уж, наверное,  он  постарается, чтобы корова этабыла коровой. Ты лучше посоветуй мне, Голда-сердце, что делать с деньгами?     --  Лучше  скажи мне  ты,  Тевье,  что  ты собираешься делать  с такимиденьгами?

     -- Нет, -- говорю я, -- ты,  ты скажи,  как ты  считаешь,  что мы можемсделать с таким капиталом?     И стали мы думать,  прикидывать и так и эдак, долго ломали себе голову,перебирали все промысла на  свете. И чем только мы в эту ночь не промышляли!Покупали  пару  лошадей и  тут  же  их  перепродавали  с  большой  прибылью;открывали бакалейную лавочку в Бойберике, наскоро  распродавали весь товар итут же  открывали мануфактурную торговлю;  покупали  лесной  участок,  с темчтобы получить за него отступные и уехать; пытались взять в откуп коробочныйсбор* в Анатовке; собирались давать деньги в рост...

     -- С ума сошел!  -- рассердилась жена. -- Хочешь растранжирить деньги иостаться при одном кнутовище?     -- А ты думаешь, торговать хлебом и потом обанкротиться  лучше? Мало линароду,  -- говорю,  --  нынче  разорилось на пшенице?  Поди  послушай,  чтотворится в Одессе!     -- Сдалась мне твоя  Одесса! -- отвечает она, -- Мои деды и прадеды  небывали там, и дети мои тоже не будут, покуда я жива и на ногах держусь.

     -- Чего же ты хочешь? -- спрашиваю я.

     -- Чего мне хотеть? -- говорит  она. -- Я хочу, чтобы ты не был дуракоми не говорил глупостей.

     -- Ну, конечно! -- отвечаю я. -- Теперь ты умная... У кого  сто рублей,тот  всех умней!  Богатство еще только  на примете, а уж умней его  и нет насвете!.. Всегда так бывает!     Словом,  мы  несколько  раз  ссорились,  тут  же  мирились  и порешили,наконец, к обещанной  мне бурой корове прикупить еще одну,  дойную,  котораядает молоко...

     Вы, конечно, спросите: почему  корову, почему не  лошадь? На это я могуответить: а  почему лошадь? Почему не корову?  Бойберик, понимаете, -- такоеместо,  куда  летом  съезжаются  все егупецкие богачи,  а так как  егупецкиебогачи с детства приучены, чтобы им прямо ко рту подносили и мясо, и яйца, икур, и лук, и перец, и всякую всячину, -- почему  же кому-нибудь не  взятьсядоставлять им к столу сыр, сметану, масло и тому подобное? Покушать егупчанелюбят, а деньги  для них --  трын-трава, значит, можно и товар легко сбыть изаработать неплохо.  Главное,  чтоб  товар был хорош. А такого товара, как уменя, вы и в Егупце не сыщете. Дай боже, мне вместе с вами столько  счастья,сколько  раз  очень  почтенные  господа,  даже  христиане,  упрашивали  меняпривозить им свежий товар:     "Мы, -- говорят они, -- слыхали, что ты, Тевье, человек честный, хоть инехристь..." Думаете, от своих дождешься такого комплимента? Как бы  не так!Доброго слова от них не услышишь. Они только и знают -- совать  нос, куда неследует. Увидали у Тевье корову,  тележку новую и начали ломать себе голову:откуда такое? А не торгует ли этот самый Тевье фальшивыми ассигнациями? А неварит  ли  он  втихомолку спирт? "Ха-ха-ха!  Ломайте  себе головы, думаю, наздоровье!" Поверите ли, вы чуть ли  не первый человек, которому я  рассказалподробно всю эту историю...

     Однако мне кажется, я заболтался. Не взыщите! Надо о деле думать. Как вписании сказано:  "Каждая ворона  к своему роду", то  есть каждый  берись засвое дело. Вы --  за свои книжки,  а  я  -- за горшки  и  крынки... Об одномтолько  хочу попросить  вас, пане  Шолом-Алейхем, -- чтобы  вы  про  меня  вкнижках не писали. А если напишете, то хоть имени моего не называйте.

     Будьте здоровы и всего вам хорошего!

         1895

ХИМЕРА

 

 

     "Много дум у человека на сердце" -- так, кажется,  сказано  в священномписании? Объяснять вам, реб Шолом-Алейхем,  что это  значит, как будто,  нетнужды.  Но  есть  у нас  поговорка:  "И резвому коню кнут  нужен,  и мудромучеловеку  совет требуется". О  ком я это говорю? О  себе самом. Ведь  будь яумнее да  зайди к доброму приятелю,  расскажи ему все  как есть, так, мол, итак, -- я бы, конечно, не влип так нелепо! Однако "и жизнь и смерть от языказависят", то есть, если бог захочет наказать человека,  -- он  его  и разумалишит.  Уж  я сколько раз думал про себя:  "Посуди сам,  Тевье, осел эдакий!Ведь ты, говорят, человек не глупый, -- как же это ты дал себя вокруг пальцаобвести? Да еще так  по-дурацки? Чего бы тебе не хватало, к примеру, сейчас,при нынешних твоих, хоть  и небольших, заработках? Ведь твой молочный  товарславится  везде и всюду  -- и  в Бойберике,  и в Егупце, и где угодно... Какхорошо  и  радостно  было бы, если  бы твои  денежки лежали  себе тихонько всундуке, на самом донышке, и чтобы ни одна душа об этом не знала? Потому чтокому, скажите  на милость,  какое дело, есть  у Тевье деньги  или нет  их? Всамом деле! Очень, что ли, интересовались этим самым  Тевье, когда он в пылии прахе  валялся, горе мыкал,  когда  он  с женой и детьми трижды  в день  сголоду помирал? Ведь это только потом, когда господь бог, обратив око свое кТевье,  вдруг осчастливил его,  и  Тевье  стал кое-как  приходить  в  себя иприберегать целковый-другой про черный день, о нем везде и всюду заговорили,и он  сделался уже "реб  Тевье" -- шутка ли! И  друзей тут объявилось --  несчесть! Как в писании сказано:  "И все любимые, и все ясные", в общем: "Дастгосподь ложкой, так и люди -- ушатом..." Каждый со своим советом лезет: одинпредлагает мануфактурную лавку,  другой -- бакалейную,  один предлагает дом,второй -- имение, третий -- лес, хлеб, торги..."     --  Братцы!  --  взмолился  я.  -- Отстаньте вы  от  меня!  Вы  жестокоошибаетесь!  Вы,  поди,  подумали, что  я  -- Бродский?  Иметь бы  всем  намстолько, сколько мне не  хватает до  трехсот, и  даже до двухсот, и даже  дополутораста рублей! На чужое добро, -- говорю, -- глаза разгораются. Каждомукажется,  что  у  другого  золото блестит, а  подойдешь  поближе  --  меднаяпуговица!

     Короче говоря, сглазили-таки, -- чтоб им ни дна ни покрышки! Послал мнегосподь  родственничка... Да и  то  сказать:  родственник  -- нашему  заборудвоюродный плетень. Менахем-Мендл звать его, -- ветрогон, фантазер, путаник,-- шут его знает! Взялся он за меня и заморочил голову химерами, небылицами,мыльными пузырями. Вы, пожалуй, спросите, -- как же так? Как я, Тевье, попалк Менахем-Мендлу? На это я вам отвечу; так, видно, суждено. Вот послушайте.

     Приехал  я как-то  в начале зимы  в Егупец,  привез немного  товара  --фунтов двадцать с лишним свежего масла, -- да какого масла! -- пару изрядныхмешочков творога, -- золото, а не товар! дай нам бог  обоим такую жизнь! Ну,сами  понимаете,  товар у меня  тут же расхватали,  ни крошки не оставили. Ядаже  не  успел  побывать  у  всех  моих  летних  покупателей,  бойберикскихдачников, ожидающих меня, как мессию... Да и что удивительного?  Разве могутегупецкие торговцы, --  хоть лопни они! --  давать  такой  товар,  как Тевьедает? Вам-то мне  нечего  рассказывать. Как у  пророка  сказано: "Да  будешьчужими хвалим", -- хороший товар сам себя хвалит...

     Словом, расторговался  я  вчистую, подбросил лошаденке  сенца  и  пошелбродить  по  городу.  "Человек из  праха  создан",  -- все  мы люди,  все мычеловеки, хочется на мир божий поглазеть, воздухом подышать, полюбоваться начудеса,  что  выставляет Егупец напоказ в  окнах  магазинов,  будто  говоря:смотреть -- смотри, сколько душе угодно, а руками трогать -- не моги!  И вотстою  это я  у большого окна, за которым разложены полуимпериалы, серебряныецелковики, банковые билеты и просто ассигнации, гляжу и думаю: "Господи божемой! Иметь  бы  мне хоть  десятую долю того, что здесь лежит, -- чего бы мнееще тогда желать? И кто бы мог со мной сравняться? Перво-наперво, выдал бы ястаршую дочь, дал  бы за ней пятьсот рубликов приданого, не считая подарков,одежи и свадебных расходов; конягу с тележкой и коров продал бы, переехал быв  город, купил  бы себе постоянное место в синагоге у восточной стены, жене-- дай ей бог здоровья! -- нитку-другую жемчуга,  раздавал бы пожертвования,как самый зажиточный хозяин; синагогу покрыл бы железом, чтоб не стояла, каксейчас, без крыши --  вот-вот провалится;  устроил бы какую ни на есть школудля ребят, соорудил бы больницу для  бедных, как во всех порядочных городах,чтобы бедняки не валялись в синагоге  на  голом полу;  выставил  бы  наглецаЯнкла  из  погребального  братства, -- хватит ему  водку  пить  и пупками дапеченками закусывать на общественный счет!.."     -- Мир вам, реб Тевье! -- слышу я вдруг позади себя. -- Как живете?     Оборачиваюсь, смотрю, -- готов поклясться, что знакомый!     -- Здравствуйте, -- отвечаю. -- Откуда будете?     -- Откуда? Из Касриловки. Родственник ваш, -- говорит он. -- Правда, нетак,   чтобы  очень  близкий;  ваша  жена  Голда   приходится  мне   кровнойчетвероюродной сестрой.

     -- Позвольте-ка, -- говорю я.  -- Так вы, может быть, зять Борух-Герша,мужа Лея-Двоси?     -- Вроде угадали! -- отвечает  он. -- Я зять Лея-Двосиного Борух-Герша,а  жену мою зовут Шейне-Шейндл, дочь Лея-Двосиного  Борух-Герша!  Теперь вамясно?

     -- Погодите-ка, -- говорю  я. -- Бабушка вашей тещи, Соре-Ента, и теткамоей  жены, Фруме-Злата,  были как будто бы  чуть ли не кровными двоюроднымисестрами, а вы, если не ошибаюсь, женаты на средней дочери Борух-Герша, мужаЛея-Двоси. Но дело  в том, что я  забыл, как вас зовут,  вылетело у  меня изголовы ваше имя. Как же вас зовут по-настоящему?     --  Меня,  --  отвечает он, -- зовут  Менахем-Мендл, зять Лея-ДвосиногоБорух-Герша, -- так зовут меня дома, в Касриловке.

     -- В таком случае, дорогой мой Менахем-Мендл, -- говорю  я ему, -- тебеособая честь! Скажи-ка мне, дорогой Менахем-Мендл, что ты здесь поделываешь,как поживают твои теща и тесть? Как твои дела, как здоровье?     -- Эх! -- отвечает он. --  На здоровье, слава богу,  не жалуемся, живемпомаленьку. А вот дела нынче что-то невеселые.

     --  Авось  бог  милостив!  --  говорю я  и  поглядываю на  его  одежду:потрепана сильно, а сапоги,  извините, каши просят... -- Ну, ничего! Господьпоможет.  Поправятся, надо думать,  дела. Знаешь,  как сказано:  "Все  суетасует", -- деньги -- они круглые: нынче там, а завтра здесь, -- был бы толькочеловек жив! А главное  -- это надежда!  Надо уповать. А что приходится горемыкать, так ведь на то мы и евреи! Как говорится: "Ежели ты солдат, -- нюхайпорох!" А в общем, --говорю, -- вся жизнь наша -- сон... Ты скажи мне лучше,Менахем-Мендл-сердце, каким образом ты вдруг очутился в Егупце?     -- Что значит "очутился"?  -- отвечает он. -- Уж я  здесь полегоньку дапотихоньку года полтора...

     -- Ах,  вот как! --  говорю  я. -- Стало быть,  ты  здешний,  егупецкийжитель?

     -- Ш-ш-ш! -- зашипел  он, оглядываясь  по сторонам. -- Не  говорите такгромко, реб Тевье! Здешний-то я здешний, но это -- между нами!..

     Стою я и смотрю на него, как на полоумного.

     --  Ты  что?  --  спрашиваю.  -- Беглец? Скрываешься  в Егупце  посредибазара?

     -- Не спрашивайте, -- говорит он, --  реб Тевье! Все это правильно. Вы,наверное, не знаете егупецких  законов и порядков... Пойдемте, -- предлагаетон,  --  и я  вам  расскажу,  что  значит  быть  здешним  и в  то  же  времянездешним...

     И  стал  он  мне  рассказывать  целую историю  о  том, как  здесь  людимытарствуют...

     --  Послушай  меня,  Менахем-Мендл!  -- говорю  я. -- Съезди ко  мне  вдеревню  на  денек. Отдохнешь,  кости разомнешь.  Гостем будешь  и желанным!Старуха моя так тебе обрадуется!     В  общем,  уговорил:  едем.  Приехали  домой -- радость! Гость!  Да ещекакой! Кровный  четвероюродный брат!  Шутка ли?  Свое  -- не  чужое! И пошлитары-бары:  что  слышно  в  Касриловке?  Как  поживает дядя  Борух-Герш? Чтоподелывает тетя Лея-Двося? А дядя -- Иосл-Менаше?  А тетя Добриш? А дети  ихкак поживают?  Кто умер?  Кто женился? Кто развелся? У кого кто родился и  укого жена на сносях?     -- Ну, что тебе, --  говорю я, -- жена моя, до чужих свадеб и рождений?Ты позаботься лучше, чтоб перекусить было чего. "Всяк алчущий да приидет..."Какая там пляска, коли в брюхе тряска? Ежели есть борщ, -- прекрасно, а  нетборща,  так  и пироги  сгодятся,  или  вареники,  галушки,  а то и блинчики,лазанки, вертуты... Словом, пускай будет блюдом больше, лишь бы скорее!     Короче говоря, помыли руки и славно закусили, как положено.

     --  Кушай, Менахем-Мендл, --  говорю я,  -- ибо "все  суета  сует", каксказал  царь  Давид*, нет на свете  правды,  одна  фальшь.  А  здоровье,  --говорила  моя бабушка Нехама -- царствие ей небесное, умная была женщина! --здоровье и удовольствие в тарелке ищи...

     Гость  мой,  -- у него, у  бедняги, даже руки  тряслись, -- на все ладырасхваливал мастерство  моей жены  и клялся, что он  уж и  времени  того  непомнит,  когда ему доводилось  есть такие  чудесные  молочные  блюда,  такиевкусные пироги и вертуты!     --  Глупости! --  говорю  я.  --  Попробовал  бы  ты ее  запеканку  илилапшевник -- вот тогда бы почувствовал, что такое рай на земле!     Ну вот, покушали, молитву прочитали и разговорились каждый о своем, какводится: я о своих делах, он о своих. Я  -- о том о сем, пятое -- десятое, аон -- об Одессе,  о Егупце, о том,  что он уже раз десять бывал "и на коне ипод  конем", нынче богач,  завтра -- нищий, потом снова при деньгах  и опятьбедняк... Занимался такими  делами, о  которых я сроду и не слыхивал, дикимикакими-то,   несуразными:  "гос"  и   "бес",  "акции-шмакции".  "Потивилов","Мальцев-Шмальцев" -- бог его ведает! А счет ведется  прямо-таки сумасшедший-- десять тысяч, двадцать тысяч... Деньги -- что щепки!     -- Скажу тебе  по правде, Менахем-Мендл, -- говорю я ему, -- то, что тырассказываешь  о своих диковинных делах, -- это,  конечно, ловкости требует,уметь  надо...  Но одно  мне  не  совсем  понятно:  насколько  я  знаю  твоюсупружницу, меня очень удивляет, что она позволяет тебе эдак носиться  и  неприезжает к тебе верхом на метле...

     --  Эх, --  отвечает он со  вздохом. --  Об этом, реб  Тевье, лучше  ненапоминайте  мне...  Достается  мне от  нее и  так...  И  в  жар и  в  холодбросает... Послушали бы вы, что она мне  пишет, -- вы бы сами сказали, что яправедник! Но все это мелочь, на то она и жена, чтобы в гроб  вгонять. Есть,-- говорит, -- кое-что похуже. Имеется у меня еще и теща. Рассказывать вам оней мне не к чему, -- вы сами ее знаете!     -- В общем, -- говорю я, -- у тебя, как сказано: "И пятнистые, и пегие,и пестрые..." Болячка на болячке, а поверх болячки -- волдырь!     -- Совершенно верно, реб Тевье! Это вы очень правильно сказали. Болячка-- болячкой, но волдырь, -- отвечает он, -- хуже всякой болячки!     Словом, проболтали мы таким манером до поздней ночи. У меня даже головазакружилась от всех  этих историй и  сумасшедших дел, от этих тысяч, которыето взлетают кверху, то свергаются  вниз, от сказочных богатств Бродского....

Всю ночь потом мерещились мне Егупец, полуимпериалы, Бродский, Менахем-Мендлсо своей  тещей...  И  только  на  следующее  утро  он  наконец  выложил всеначистоту. В чем дело?     --  Так как,  --  говорит он, -- у  нас  в Егупце сейчас  деньги, можносказать, на вес золота,  а товар полетел вниз, то вы, реб Тевье, могли бы  внастоящее время  отхватить порядочный куш, а  меня  вы бы очень  поддержали,прямо-таки из мертвых воскресили бы!     --  Рассуждаешь  ты,  как мальчик! --  отвечаю  я.  -- Думаешь,  у меняегупецкие  деньжищи, полуимпериалы?  Глупенький!  Дай  бог  нам  с  тобою  вкомпании заработать до пасхи столько, на сколько я не дотянул до Бродского!     -- Конечно, -- говорит он, -- я и сам понимаю... Но вы думаете, что дляэтого нужны  большие деньги?  Дайте мне, --  говорит, --  одну  сотню,  и  втечение  трех-четырех дней я  сделаю вам из  нее  двести,  триста, шестьсот,семьсот, -- а почему бы и не всю тысячу?..

     -- Очень, -- отвечаю я, --  может случиться так, как в писании сказано:"Барыш под рукой, да карман  -- за рекой..." Bce это хорошо, когда есть  чемрисковать. А как же быть, если и сотни  нет? Вот  и получается: "Пришедший водиночку, в одиночку и изыде", -- иначе говоря: хворобу вложил, -- лихоманкудостал!..

     -- Бросьте! -- говорит он. -- Сотня  у вас еще найдется, реб Тевье! Приваших заработках, при вашем добром имени, не сглазить бы...

     --  А что толку, -- отвечаю  я, -- от  моего имени?  Имя, конечно, вещьхорошая,  да беда в том, что я так при имени своем и  остаюсь, а  денежки-товсе-таки   у  Бродского...  Если  хочешь  знать  в   точности,  то  у   менявсего-навсего едва ли сотня  наберется. Да и ею  надо тысячу  дыр  заткнуть:во-первых, дочь замуж выдать...

     -- Об этом и разговор! -- перебил он меня. -- Когда еще, реб Тевье, вамтакой случай  подвернется: вложить  в дело одну только сотню, а получить,  сбожьей  помощью, столько, чтобы хватило и на выданье дочерей  и  еще  кое начто?

     И снова пошла канитель на битых три часа. Он стал объяснять мне, как изодного рубля  делают три,  а  из трех -- десять. Перво-наперво, говорит  он,вносят  сотню и  велят  купить  десять штук,  --  уж  я  и  забыл,  как  этоназывается, -- потом выжидают несколько дней, пока это самое не поднимется вцене...  Тогда  дают  куда-то такое  телеграмму  и  велят продать это, а  навырученные деньги купить вдвое больше... Потом это снова повышается  в цене,и снова посылают телеграмму, и так до тех пор, пока  сотня не  превратится вдве, две  -- в четыре, четыре -- в восемь, а восемь -- в шестнадцать. Чудесада  и только! Видел он, говорит, в Егупце таких,  что совсем еще недавно безсапог  ходили,  были маклерами,  лакеями  на побегушках...  А  сейчас у  нихсобственные  дома, палаты  каменные,  жены  у них  с  желудками возятся,  заграницу лечиться ездят... А сами они носятся по Егупцу на резиновых шинах --фу-ты, ну-ты! -- и людей не узнают!     Словом, о  чем тут долго  говорить!  Разобрало  меня не на шутку! Чего,думаю,  на свете не бывает!  А вдруг сама  судьба послала его мне? Ведь вот,слышу  я,  люди в Егупце при помощи  пяти пальцев богатеют!  Чем я  хуже их?Менахем-Мендл  как будто  бы не лгун,  не  из головы же он выдумывает  такиечудеса! А вдруг, думаю, и в  самом деле  повернет, как говорят,  направо,  иТевье на старости лет в люди выбьется? И  правда, до каких  пор  маяться, изсил  выбиваться? День и  ночь  только и  знаешь:  коняга  да  телега, сыр дамасло...  Пора,  говорю, тебе, Тевье,  отдохнуть, зажить  по-человечески, нехуже других, в синагогу почаще заглядывать, за священной  книгой посидеть...

Да, но что если, неровен час, все это обернется другой стороной, упадет, таксказать, маслом вниз?  Но, опять-таки,  почему же  мне не надеяться, что всебудет хорошо?     -- А?  Что ты скажешь? -- обращаюсь я к  своей  старухе.  --  Как тебе,Голда, нравится его план?     -- Что я могу сказать? -- отвечает она. -- Я знаю, что Менахем-Мендл --не первый встречный, обманывать  он  тебя не станет. Он,  упаси бог,  не  изпортных и не из сапожников! У него очень порядочный отец, а дед был и  вовсесвятой жизни человек: день  и ночь, уже  будучи слепым, сидел над книгами. Абабушка Цейтл, -- да  будет  ей  земля  пухом, --  тоже была  женщина  на изпростых...

     --  Пошла  болтать ни к селу ни к городу, -- говорю я.  --  Тут  о делеразговор, а  она  -- со своей бабушкой Цейтл, которая  пряники  пекла  да сосвоим дедом, у которого за  рюмкой душа ушла  в рай... Баба  бабой остается!Недаром царь Соломон весь  свет изъездил,  и ни одной  женщины с  клепкой  вголове не нашел...

     Короче  говоря,   решено  было  составить  компанию:  я  вношу  деньги,Менахем-Мендл -- сметку, а что бог даст, -- пополам.

     --  Поверьте  мне! -- сказал  Менахем-Мендл. -- Я  с  вами,  реб Тевье,рассчитаюсь,  бог даст,  честно,  как самый  добропорядочный человек,  и вы,надеюсь, будете получать деньги, деньги и деньги!     -- Аминь! --  ответил я. -- И  вам  того же. Из твоих бы уст  да богу вуши! Однако непонятно мне  одно: как коту Ваське  речку переплыть?  То есть,понимаешь...  Я  здесь,  ты там...  Деньги  --  ведь  это,  знаешь,  материяделикатная... Уж ты не обижайся, я без задних мыслей. Помнишь, как у праотцаАвраама*  сказано:  "Сеющий во  слезах, с  песнею  пожнет..." То есть  лучшенаперед оговорить, нежели потом слезы проливать...

     --  Ах!  --  спохватился  он.  --   Может  быть,  вы  хотите  расписку?Пожалуйста, с удовольствием!     -- Погоди-ка,  --  сказал я.  -- Если подойти  к этому  делу  с  другойстороны, то ведь одно из двух: если ты захочешь меня зарезать, то чем уж тутрасписка  поможет?  Как  в талмуде  сказано:  "Не  мышь  ворует,  а нора..."Платит-то не вексель, а человек. Ну, что ж поделаешь?  Повис на  одной ноге,-- буду висеть на обеих!     -- Поверьте  мне! -- опять сказал он. --  Честным  своим именем клянусьвам, реб Тевье.  Да  поможет  мне бог!  Обманывать  вас,  реб  Тевье,  я  несобираюсь, боже меня сохрани!  У меня в мыслях лишь одно: честно,  честно  иблагородно делиться с вами поровну, доля в долю, вам половина, мне половина:мне сто -- вам  сто, мне двести -- вам двести, мне триста -- вам триста, мнечетыреста -- вам четыреста, мне тысяча -- вам тысяча...

     В общем,  достал я свои  сто рублей, трижды  пересчитал, -- руки у менятряслись,  --   подозвал  старуху   свою   в  свидетели,  еще  раз  объяснилМенахем-Мендлу, какие  это кровные  деньги, и отдал их ему,  зашил в боковойкарман, чтобы, упаси бог, в  дороге не украли. Уговорились мы с ним,  что непозднее  будущей  недели  он  напишет  мне  подробно обо  всем,  попрощалисьчесть-честью, расцеловались сердечно, как полагается родственникам.

     Уехал  он, а  меня, едва  я остался один, стали одолевать  всякого родамысли, ну прямо сны наяву, --  и все такие  сладостные, что хотелось,  чтобыони продолжались  вечно, чтобы им конца не  было. Представлялся мне  большойдом в  центре  города,  железом  крытый,  с  сараями,  чуланами,  клетями  икладовыми, полными всякого добра. А  хозяйка с ключами за поясом заглядываетво  все углы: это  моя  жена Голда,  но  ее и узнать нельзя, право -- совсемдругое  обличье!  Богачиха,  с двойным  подбородком,  с  жемчугами  на  шее.

Важничает и слуг ругает почем зря. Дети одеты по-праздничному, околачиваютсябез  дела, палец  о палец  не  ударяют. Двор  кишмя кишит  курами, гусями  иутками. В  доме  у меня  все  сверкает, в печи  огонь  -- готовится ужин,  асамовар  шипит,  как злодей! Во  главе стола  сам хозяин, то  есть Тевье,  вхалате и в ермолке, а вокруг самые уважаемые люди, и все лебезят перед  ним:"Извините,  реб  Тевье!"  "Не  взыщите,  реб Тевье!.." "Эх, --  думаю  я, --денежки, черт бы вашего батьку с прабатькой взял!"     -- Кого это ты ругаешь? -- спрашивает меня Голда.

     --  Да  никого!  --  отвечаю.  --  Так,  размечтался...  Мысли  всякие,глупости, прошлогодний снег... Скажи-ка мне, Голда-сердце, ты не знаешь, чемэто он торгует, твой родственник, Менахем-Мендл то есть?     --  Вот  те  и  здравствуй! -- говорит она.  -- Все, что снилось  мне впрошлую и  позапрошлую ночь и за весь год, пусть  обрушится на  головы  моихврагов!  Просидел  с  человеком битые сутки,  говорил,  говорил...  А  потомспрашивает у меня, чем он торгует! Ведь вы же вместе какое-то дело затеяли!     -- Да,  -- отвечаю я, -- затеять-то затеяли, но что затеяли, убей меня,-- не знаю!  Не  за  что, понимаешь ли, ухватиться... Однако одно другого некасается, -- беспокоиться тебе, жена моя, нечего:  сердце мне предсказывает,что мы заработаем и как следует заработаем! Говори "аминь" и готовь ужин!     Между тем  проходит неделя,  другая и  третья,  -- нет  письма от моегокомпаньона!  Я вне себя, голову  теряю,  не знаю,  что и  подумать! Не можетбыть,  чтобы  он просто забыл написать: он слишком хорошо знает,  как мы тутдожидаемся весточки. Но тут же мелькает мысль: а что я  с ним поделаю,  еслион,  например, снимет себе все сливки, а мне  скажет, что заработка никакогонет? Поди разберись! "Да не может этого быть! -- говорю я сам  себе.  -- Какже это так? Я обошелся  с  человеком, как с самым близким и родным, дай  мнебог  того,  что я  ему желаю! Неужели же  он сыграет  со  мной такую штуку?"Однако тут же мелькает и другая мысль: что уж там  о барышах говорить? Бог сними -- с барышами!  Не до жиру -- быть бы живу! Помог бы господь  при своемостаться! Меня даже холодом обдало: "Старый дурень! --  говорю  я  себе.  --Держи  карман пошире,  ослиная  твоя голова! За  эти  сто рублей  можно былокупить парочку  лошадок, каких  свет  не  видывал,  и  тележку  обменять  нарессорную бричку!.."     -- Тевье, почему ты ни о чем не думаешь? -- говорит жена.

     -- То есть как это, -- говорю, -- я не думаю?     У меня  голова  от  дум  раскалывается, а  она спрашивает, почему я  недумаю!..

     -- Не  иначе,  -- говорит  она, -- стряслось с ним что-нибудь в дороге.

Либо разбойники на него напали и обобрали до нитки, либо, упаси бог, заболелон, либо, не приведи господь, умер!..

     -- Еще чего придумаешь, душа моя? -- отвечаю я. -- Разбойники ни с тогони с сего!     А сам, между прочим, думаю:  мало ли что с человеком в дороге случитьсяможет!

     -- Уж ты, -- говорю я, -- жена моя, всегда не к добру истолкуешь...

     -- У него, -- отвечает жена, -- вся семья такая: мать его, --  да будетона  заступницей за нас перед богом! --  недавно умерла совсем  еще молодой;были у него три сестры -- царство им  небесное! -- и вот одна из  них умерлаеще в девицах, вторая, наоборот,  успела выйти замуж, да простудилась как-тов бане и  тоже умерла,  а третья сразу же  после первых  родов  сошла с ума,помучилась, помучилась и тоже богу душу отдала.

     -- Ну и что  же? -- говорю я. -- Все мы, Голда, помрем. Человек подобенстоляру: столяр живет, живет и умирает, и человек -- тоже...

     Словом, порешили мы, что я съезжу в Егупец. Тем временем товару немногонакопилось -- сыр, масло, сметана. Товар  -- первый сорт! Запряг я лошадку и--"покинули Сукот",  то  есть  -- марш  в Егупец! Еду  я, а на  душе у меня,можете  себе  представить,   невесело,  тоскливо:   один  в  лесу,  фантазияразыгралась и полезли в голову всякие мысли.

     Вот  интересно-то  будет, думаю  я:  приезжаю, начинаю  расспрашивать освоем  молодчике,   а  мне  и  говорят:  "Менахем-Мендл?  Те-те-те!  Здоровооперился!   К  нему   теперь  не  подступись!  Собственный  дом!  В  каретахразъезжает! Не узнать его!" И вот, -- представляю я себе, -- набрался я духуи  прямо к нему  домой, "Тпрру! -- говорят мне  и  локтем  в  грудь.  --  Несуйтесь,   дяденька,  сюда  соваться  нечего!"  --  "Да  я,   говорю,  свой,родственник! Он --  четвероюродный брат моей жены!"  -- "Поздравляем вас! --отвечают  мне. -- Очень  приятно! Однако,  говорят,  можете и здесь у дверейподождать, ничего  вам  не  сделается..."  Догадываюсь,  что надо  задобритьпривратника:  не  подмажешь,  не  поедешь...  И  поднимаюсь к  нему  самому.

"Здравствуйте, говорю, реб Менахем-Мендл!" Но  -- куда  там!  Ни  ответа  нипривета. Даже не узнает!  "Вам  чего?"  -- спрашивает. Я  чуть в обморок  непадаю. "То есть как  же это? -- говорю  я. -- Родственника  не узнаете? Менязвать Тевье". -- "Как? -- отвечает он. -- Тевье? Припоминаю такое имя..." --"Серьезно?  --  говорю  я.  --  Припоминаете? А  не  припомните ли,  говорю,блинчики  моей  жены, ее  пироги,  галушки?  Постарайтесь-ка  припомнить..."Однако  тут  же   представляется  мне  совсем   другая  картина:  прихожу  кМенахем-Мендлу, а он радушно и приветливо поднимается мне навстречу: "Гость!Какой гость!  Присядьте,  реб  Тевье! Как живете? Как  жена? Заждался я вас:рассчитаться пора!" -- и насыпает мне полную шапку полуимпериалов.  "Это, --говорит он, -- барыши,  а основной капитал остается в деле. Сколько бы мы низаработали, будем делить все поровну, доля в долю: мне сто  -- вам сто,  мнедвести -- вам  двести,  мне  триста  -- вам триста,  мне  четыреста  --  вамчетыреста..."     Задремал я, размышляя, и не заметил, как  мой молодец свернул с дороги,зацепил  колесом  за  дерево...  Меня  как стукнет  сзади, --  искры из глазпосыпались. "И то благо! -- говорю я. -- Спасибо, хоть ось не сломалась!"     Приехал я в Егупец, прежде  всего  распродал свой товар, справился, каквсегда,  быстро,  без задержек, и пошел разыскивать своего компаньона. Брожучас, другой, третий, "а дитяти  все  нет"  --  что-то не  видать  его!  Сталостанавливать людей, расспрашивать:     -- Не слыхали ли, не видали ли человека по имени Менахем-Мендл?     --  Менахем-Мендл,  --  отвечают,   --   скушал  крендель...  Мало   лиМенахем-Мендлов на белом свете?     -- Вы, наверное, хотите знать его фамилию? Понятия не имею! Даже у негона  родине, в Касриловке то  есть,  если вам  угодно  знать, его называют поимени тещи --  Менахем-Мендл Лея-Двоси. Да  чего  уж  больше, --  тесть его,человек  в  летах,  и тот  зовется Борух-Герш Лея-Двоси.  И даже  сама  она,Лея-Двося то есть, тоже зовется Лея-Двося, жена Борух-Герша Лея-Двосиного...

Теперь вы понимаете?     -- Понимать-то мы понимаем! -- говорят они. -- Но этого еще мало. Какаяу него профессия, чем он занимается, ваш Менахем-Мендл?     -- Чем занимается? --  отвечаю.  -- Он  здесь  торгует полуимпериалами,каким-то "бес-мес", Потивилов, посылает телеграммы куда-то такое в Петербурги в Варшаву...

     -- А-а!  -- покатываются  они  со  смеху.  --  Так  уж  не  тот ли  этоМенахем-Мендл,  который  торгует  прошлогодним  снегом? Потрудитесь  в такомслучае перейти на ту сторону, --  там их,  этих зайцев,  много бегает, и вашсреди них...

     "Чем  дольше живешь, тем больше жуешь, -- думаю  я. -- Зайцы  какие-то,прошлогодний снег?"     Перешел на другой тротуар, а там народу -- ступа непротолченная, как наярмарке! Теснота -- не протолкнуться! Носятся как сумасшедшие, кто туда, ктосюда,  друг на дружку наскакивают... Сутолока, ералаш, все говорят,  кричат,размахивают руками:  "Потивилов!", "Твердо, твердо!", "Ловлю вас на слове!","Всучил  задаток!",   "Почешется!",  "Мне  куртаж  причитается!",  "Паршивецэдакий!", "Голову тебе размозжу!", "Плюнь ему в рожу!", "Смотри, пожалуйста,-- зарезали!", "Тоже  мне спекулянт!", "Банкрот!",  "Лакей!", "Черта  твоемубатьке!"

     Оплеухами пахнет! "И бежал Иаков", -- сказал я себе. -- Удирай,  Тевье!Уноси ноги, не то и тебе влетит!.. Ну и ну, -- думаю я. -- Господь --  отец,а  Шмуел-Шмелькес  его  стряпчий,  Егупец  --   город,  а  Менахем-Мендл  --добытчик... Это вот здесь и ловят счастье за хвост? Полуимпериалы? И вот этоу них называется заниматься делом? Горе тебе, Тевье, с твоими затеями!"     Остановился я возле  большого  окна,  за которым  выставлено  множествобрюк, и вдруг увидел в стекле отражение моего дорогого родственничка. У менядаже в груди оборвалось, когда я его увидел, чуть душа не выскочила.  Врагамбы  моим  и  вашим  выглядеть  так, как выглядел Менахем-Мендл! Где  уж  тампиджак! Какие там сапоги! А лицо! Господи,  краше в гроб кладут! "Ну, Тевье,-- подумал я. -- Яко благ, яко наг, яко нет ничего!  Пропала твоя головушка!Плакали  твои денежки!  Уже,  как  говорится, "ни медведей,  ни леса"  -- нитовара, ни денег, -- одни горести!"     Он, в свою очередь, тоже, видать, очень растерялся. Остановились мы обакак  вкопанные, не в силах слово вымолвить, и только смотрим  друг на друга,как петухи, будто  желая сказать: "Оба мы с тобою  обездолены!  Остается намобоим по суме надеть и по миру пойти!"     -- Реб Тевье! -- произнес он едва слышно,  а слезы так и душат его.  --Реб Тевье! Несчастливому, знаете, лучше и на свет не родиться!  Нежели такаяжизнь... Вешать, -- говорит, -- меня надо, четвертовать... И больше ни словавымолвить не может,     --  Конечно,  --  сказал  я,  --  тебя,  Менахем-Мендл,  за такое  делоследовало  бы  разложить вот  здесь, посреди  Егупца,  и  всыпать  тебе,  нежалеючи, да так, чтобы ты свою бабушку Цейтл  на том свете  увидал!  Подумайсам, что ты сделал? Взял  да погубил целую семью, без  ножа  зарезал столькоживых душ,  несчастных, ни в чем не повинных  людей? С чем, скажи, я вернусьтеперь  домой  к  своей жене  и  детям?  Нет,  скажи  сам,  душегуб  эдакий,разбойник, злодей!     -- Правда! -- пробормотал он, прислонясь к стене. -- Святая правда, ребТевье! Честное слово...

     -- Ада, дурень эдакий, ада и того для тебя мало!     --  Правда,  реб  Тевье! Все правда...  Честное слово...  Нежели  такаяжизнь, реб Тевье... Чем так жить... -- повторил он и поник головой.

     Стою  я   и   гляжу   на  него,  горемычного,  смотрю,  как  он  стоит,прислонившись к стене,  понурив голову, шапка на сторону, и каждый его вздохи стон надрывают мне сердце.

     -- Хотя, -- говорю, -- если подойти к  этому делу с другой стороны,  товедь совершенно ясно, что ты, может быть, во всем этом нисколько не виноват.

Если рассудить как следует,  то одно из двух: думать, что  ты это  сделал позлобе, -- глупо, -- ты ведь был таким же компаньоном, как и я, заработок  мыдолжны были поделить  поровну. Я вложил деньги,  ты -- сметку. Горе мне! Ты,конечно, рассчитывал, как говорится, "на жизнь, а не на смерть". А  если всеэто пошло  прахом,  --  значит,  не  суждено. Как сказано:  "Не хвастай днемгрядущим", -- человек предполагает, а бог располагает.  Ведь вот возьми  дляпримера  мой промысел. Уж на что,  казалось бы, верное  дело?  А между  тем,когда  суждено  было, то  прошлой  осенью,  -- не про тебя будь сказано!  --полегла  у меня  корова, которая по  дешевке, на  мясо, не меньше  полусотнистоила, а  следом за ней --красная телка, за которую я бы и  двадцати рублейне взял...  И ничего  не попишешь,  как ни мудри!  Уж  если не  везет, так итрижды три -- нос утри... Я даже спрашивать у тебя не стану, где мои деньги.

Сам  понимаю, где  они торчат, кровные  мои денежки,  горе  мое  горькое!  Вбумажки вложены, в прошлогодний  снег... А кто же виноват, как не я сам? Далуговорить себя, легкого хлеба захотелось, шальных прибылей... Деньги, братецты мой, надо зарабатывать тяжким трудом, потом и кровью добывать! Бить тебя,Тевье, надо, бить, сколько влезет! Но что теперь толку от моего крика? Как вписании сказано: "И возрыдала отроковица", -- плачь, хоть надорвись! Разум ираскаяние -- обе эти вещи всегда  приходят слишком поздно.  Не суждено Тевьебогачом стать. Как  в поговорке: "Не було  у Микиты грошив и не  буде!" Так,видать,  судил  господь. "Бог дал, бог и  взял", а толковать это  надо  так:пойдем, -- говорю, -- братец, хватим по рюмочке!..

     Так, пане Шолом-Алейхем, окончились все  мои мечты  химерой! И думаете,меня очень  огорчало то, что я деньги потерял? Право же, нет! Ведь мы с вамизнаем, что  в писании сказано:  "И  серебро  мое и злато мое", -- деньги  --чепуха!  Главное  --  человек,  то есть, чтобы  человек оставался человеком!Досадовал  я только  на то, что золотой мой  сон кончился. Хотелось, ох, какхотелось,  побыть  богачом хоть  минутку!  Но  тут  уж  ничего не  попишешь!Сказано: "Не по своей воле  живешь", -- не по  своей воле сапоги рвешь! Твоедело, Тевье, -- говорит бог,  -- сыр и  масло,  а не пустые фантазии! Ну,  анадежды?  Это -- само собой.  Чем  больше  горестей,  тем больше надежд, чембеднее, тем сильнее упование... Ибо...

     Но мне  кажется,  я  на  сей раз  немного заболтался. Пора ехать, деломзаняться, как это говорится: у каждого свои болячки.

     Будьте здоровы и всегда счастливы!

         1899

НЫНЕШНИЕ ДЕТИ

 

     Я это к тому, что вы  говорите "нынешние дети"... "Растил я чад своих ипестовал..." Легко  сказать -- роди детей, мыкайся,  жертвуй ради них собою,работай  день и ночь... А ради чего? Все думаешь:  авось так, авось эдак, --каждый по своему разумению и достатку. До Бродского мне, конечно, далеко, нои ставить  себя ни во что я тоже не нанимался, потому что и сам я человек неиз последних, и происходим мы, как  жена, чтоб здорова  была, говорит, -- неот  портных да не от  сапожников...  Вот я  и рассчитывал, что  дочери  менявыручат. Почему? Во-первых, господь бог благословил меня красивыми дочерьми,а красивое лицо, как вы сами говорите, -- половина приданого. А во-вторых, яи сам сейчас, с божьей помощью, не тот  Тевье, что в былые  времена, -- могудобиться самого  лучшего жениха, даже из Егупца, не  так ли? Однако есть  насвете бог, бог милосердия и сострадания, -- вот он и являет мне чудеса свои,бросает меня и в жар и в холод, швыряет вверх и вниз. "Тевье, -- говорит он,-- выкинь дурь из  головы, и пускай все на свете  идет, как повелось!.." Вотпослушайте, чего только  не бывает. А с кем приключаются  всякие истории?  Стаким счастливчиком, как Тевье, конечно.

     Но  зачем размазывать?  Вы, надо полагать, не забыли,  что случилось сомной  недавно,  --   помните,   конечно,   историю  с  моим   родственничкомМенахем-Мендлом, -- чтоб ему ни дна ни покрышки! --  и наши блестящие дела сним в Егупце с полуимпериалами и "потивиловскими"  акциями? Всем моим врагамжелаю таких дел! Как я тогда убивался! Думал, -- конец приходит Тевье, конецмолочному хозяйству!     --  Дурень ты эдакий!  -- говорит  мне однажды моя старуха. -- Довольногоревать, этим делу не поможешь! Только изведешь  себя.  А если бы,  скажем,разбойники на  тебя напали и обобрали... Сходи-ка,  --  говорит, -- лучше  вАнатовку, к мяснику Лейзер-Волфу, ты ему, говорит он, очень нужен...

     -- В чем дело? Зачем я ему так срочно понадобился?  Если, -- говорю, --насчет нашей бурой коровы,  то  пускай он колом  вышибет себе  эту  дурь  изголовы.

     -- А что такое? -- отвечает жена. -- Подумаешь, сколько молока, сколькосыра и масла дает тебе эта корова!     -- Да не в том дело, --  говорю я. -- Просто так. Во-первых, как  можнотакую корову  на убой  отдавать? Жалость берет...  У нас в священном писаниисказано...

     -- Хватит  тебе,  Тевье! Весь мир,  -- говорит  она,  --  знает, что тыбольшой  знаток  священного писания.  Послушай  меня,  жену  свою,  сходи  кЛейзер-Волфу. Каждый раз, по четвергам, когда наша  Цейтл приходит к  нему влавку за мясом, он ей покою не дает:  скажи, говорит, отцу, чтобы пришел, онмне очень нужен...

     Словом, надо же  когда-нибудь и жену послушать, не  так ли?  Дал я себяуговорить и прихожу  к Лейзер-Волфу  в  Анатовку, верстах в трех от  нас. И,конечно, не застаю его дома,     -- Где он? -- спрашиваю у какой-то курносой женщины, которая толчется вкомнате.

     -- На бойне,  -- отвечает она. -- С самого  утра  там быка режут. Скородолжен вернуться...

     Брожу один по всему дому Лейзер-Волфа и начинаю разглядывать хозяйство.

Дом, не сглазить бы, -- полная чаша, дай бог всем моим друзьям не хуже: шкафломится от медной посуды -- за полтораста целковых не купишь; самовар и  ещеодин  самовар, и  поднос  медный и  еще один --  варшавский, пара серебряныхподсвечников, и бокалы, и рюмочки золоченые, и семисвечник  литой,  и  многоеще  вещей, и всякой дребедени без  конца! "Владыко небесный! -- думаю я. --Видеть бы мне столько добра у моих детей, дай им бог здоровья! Ну и везет жеэтому  мяснику!  Мало  чего,  что  он  так  богат,  --  у  него  к  тому  жевсего-навсего двое дочерей, да и те уже замужем, а сам вдовцом остался..."     Наконец господь смилостивился, отворяется дверь и входит Лейзер-Волф --сердитый,  мечет громы и молнии на резника. Резник его  погубил, забраковал,черт его возьми,  здоровенного быка,  -- гора --  не  бык! -- из-за  пустякапризнал  его  трефным,   отыскал  какой-то  изъян  на  легком,  величиной  сбулавочную головку, чтоб ему сквозь землю провалиться!     --  Здравствуйте,  реб Тевье! -- говорит  он.  -- Что  это вас никак недозовешься! Как живете, что поделываете?     -- Да как вам сказать?  -- отвечаю я. -- И дело как будто делаем, а всена месте стоим... Как в писании  сказано: "Ни жала твоего,  ни меда твоего",-- ни тебе денег, ни здоровья, ни минуты спокойной.

     -- Грешите вы, реб Тевье, -- говорит он. -- В сравнении с тем, что былокогда-то, вы сейчас, не сглазить бы, богач!     -- Дай нам боже,  -- отвечаю,  -- обоим  столько, сколько  мне  еще  нехватает.  Но я  не  ропщу,  и на  том  спасибо! В талмуде, --  говорю я,  --сказано: "Аскакурдо демасканто  декурносе  дефарсмахто..."*  -- А сам думаю:чтоб ты так с носом был, живодер, как что-нибудь похожее где-нибудь сказано!И слов-то таких на свете нет...

     --  Вы,  --  говорит он, -- вечно со своей ученостью.  Хорошо вам,  ребТевье, что вы знаете толк в  мелких буковках. Но к чему она, эта премудростьи ученость? Давайте потолкуем лучше о нашем деле. Присядьте, реб Тевье. -- Иприказывает: -- Чаю!     Тут  же,  как из-под  земли,  вырастает  курносая, вихрем  подхватываетсамовар и -- айда на кухню.

     --  Теперь, -- говорит Лейзер-Волф, -- когда мы одни, с  глазу на глаз,можно и  о  деле поговорить.  А дело,  видите  ли, вот  в чем:  я  уже давнособирался  потолковать с вами, реб  Тевье, я вашей дочери уже несколько  разнаказывал,  просил,  чтобы   вы   потрудились   ко  мне...  Видите  ли,  мнеприглянулась...

     -- Знаю, -- перебил  я, -- кто вам приглянулся, да  только  понапрасну,зря стараетесь, не выйдет это дело, реб Лейзер-Волф, не выйдет.

     -- Почему так? -- спрашивает он и смотрит на меня как будто испуганно.

     -- Потому, -- говорю. -- Я могу и подождать, мне не к  спеху, река, чтоли, загорелась?     -- Зачем же ждать, когда можно сейчас же?     -- Это, во-первых, -- продолжаю я, -- а во-вторых, попросту душа за нееболит, жаль живое создание...

     -- Скажите, пожалуйста! --  говорит  с усмешкой  Лейзер-Волф.  -- Какиенежности при нашей бедности! Послушал бы кто со стороны, -- мог бы подумать,что  она у вас  одна-единственная. Мне  кажется, у  вас, реб  Тевье, их,  несглазить бы, -- достаточно...

     -- Ну и пускай, --  отвечаю, --  живут на здоровье. А кто мне завидует,пусть сам не имеет...

     --  Завидует? -- говорит  он.  -- Причем тут  зависть? Наоборот, именнопотому,  что  все они у вас, не сглазить бы, такие удачные, я и  хотел бы...

Вы, конечно, меня  понимаете?  Не  забывайте, реб Тевье,  какая вам от этогобудет выгода.

     -- Да,  да,  --  отвечаю я,  -- от ваших  благодеяний  голова окаменетьможет... Зимой снега не пожалеете... Это нам известно с давних пор...

     -- Ах! -- говорит он медовым голосом. -- Что вы сравниваете, реб Тевье,те времена с нынешними? Тогда было одно, а теперь совсем другое дело: сейчасмы ведь как-никак породниться собираемся, не правда ли?     -- Как это породниться?     -- Обыкновенно, -- говорит он, -- породниться.

     -- Позвольте, реб Лейзер-Волф, как вы думаете, о чем мы толкуем?     -- А ну, скажите вы, реб Тевье, о чем у нас речь идет?     -- Что  значит?  -- говорю. -- О бурой корове, которую вы хотите у менякупить.

     -- Ха-ха-ха!  -- закатывается он. --  Ничего себе корова, да еще бурая!Ха-ха-ха!..

     -- А о ком же разговор, реб Лейзер-Волф? Скажите, я тоже посмеюсь.

     --  О  дочери вашей, --  отвечает он.  -- О вашей  Цейтл говорим мы всевремя! Ведь вы же знаете, реб Тевье, что я, не про вас будь сказано, осталсявдовцом. Вот я  и подумал: к  чему искать счастья на стороне, связываться совсякими сватами  и свахами, с чертом и дьяволом? Ведь мы  же оба на месте, язнаю вас, вы знаете меня, сама она мне тоже нравится, я ее вижу по четвергаму  себя  в  лавке,  пробовал как-то заговаривать с ней,  -- ничего,  видать,тихая... А сам  я,  как вы знаете, человек  зажиточный, не сглазить бы; свойдом, кладовок  парочка, хозяйство, сами видите, -- грех жаловаться; есть ещезапасец  шкур на чердаке и деньжата кой-какие в  сундуке... К чему  нам, ребТевье, цыганские штуки,  хитрить да  ловчиться? Давайте  ударим по  рукам --раз, два, три и -- готово! Понятно вам или нет?     Когда  он  мне  все это  выложил, я онемел,  как человек,  ошеломленныйнеожиданной вестью. Сразу, правда, мелькнула  у меня  мысль:  Лейзер-Волф...

Цейтл... У  него  уже  дети  такие, как  она...  Однако  я тут  же  сам себевозразил:  помилуй,  такое  счастье!  Такое  счастье! Ведь  ей хорошо будет!Правда, у  него не очень-то щедрая рука. Но ведь  это по  нынешним временам,наоборот, большое достоинство! Как говорится: "Ближе всего человеку он сам",-- кто добр к людям, тот недобр к себе. Нехорошо, правда, что уж чересчур онпростоват... Но ничего  не поделаешь! Не  всем же грамотеями быть! Мало ли вАнатовке, и  в Мазеповке, и даже в Егупце  богатых и весьма уважаемых людей,для которых слово печатное -- потемки?     А все же, дай бог мне столько счастья, сколько почета им оказывают. Какв писании сказано:  "Нет  хлеба, нет  и учения", то есть ученость --  она  всундуке, а мудрость -- в кармане...

     -- Ну, реб Тевье, -- говорит он, -- чего же вы молчите?     -- А чего  мне кричать? -- отвечаю я, будто в  нерешительности. -- Это,реб  Лейзер-Волф,  понимаете ли, такое  дело, которое  нужно обмозговать какследует, со всех сторон. Это ведь не шуточки: первое дитя у меня.

     -- Вот  именно, -- говорит  он, --  именно потому, что первое  дитя, ненадо откладывать. Потом уж, с божьей помощью, вы сможете выдать вторую дочь,а там и третью. Понимаете?     --  Аминь!  -- отвечаю.  -- И вам того же!  Замуж выдать  -- не  великаштука, дал бы только всевышний каждой своего суженого...

     -- Нет, -- говорит он, -- я не  об этом, реб Тевье, я совсем  о другом.

Приданого я не прошу, а справить все,  что девице требуется,  это я беру  насебя, да и вам, надо думать, кое-что перепадет...

     -- Фи! -- отвечаю я. -- Разговариваете вы со мной совсем, извините, какв мясной лавке. Что значит "перепадет"? Фи! Моя Цейтл, упаси бог, не  такая,чтобы ее нужно было за деньги продавать. Фи! Фи!     --  Ну что ж, -- говорит он. -- "Фи!"  так "фи". Я, наоборот, хотел какможно лучше... Но раз вы говорите  "фи", пусть будет "фи".  Вам любо, так  имне хорошо.  Главное, -- поскорее бы, не откладывая, хозяйку, так сказать, вдом! Понимаете?     -- За мной, -- отвечаю,  -- остановки нет. Но  ведь еще  и  со старухойнадо переговорить. В таких делах -- она указчица. Дело-то не шуточное, как вписании  сказано:  "Рахим оплакивает сынов своих",  что  означает:  мать  --превыше  всего!  Наконец  и  ее  самое,  Цейтл  то  есть, тоже  не  худо  быспросить... Как это говорится: всю родню на свадьбу отправили, а жениха домаоставили...

     --  Вздор! -- отвечает он.  -- Спрашивать? Только  сказать,  реб Тевье!Надо приехать домой, сказать -- так, мол, и  так, -- и сразу под венец, раз,два, три и -- магарыч!     -- Не скажите, реб Лейзер-Волф, не скажите! Девица -- это не вдова...

     -- Ну, конечно, -- отвечает он. -- Девица -- это девица, а не  вдова...

Но потому-то и надо заранее обо всем условиться. Тут, понимаете, и платья, ито да се,  и всякая дребедень...  А пока, давайте, реб Тевье,  пропустим  помаленькой, или не надо?     -- Почему  же  нет? --  говорю  я.  --  Одно  другому  не  помеха.  Какговорится: человек -- человеком, а вино -- вином. Есть у нас в талмуде такоеизречение...

     И пошел сыпать изречениями якобы из талмуда... Одно,  другое, все,  чтона ум взбредет: стихи из "Песни песней", из "Сказания на пасху"...

     Словом,  хлебнули  мы горькой  влаги,  выпили  честь-честью, по  заветубожьему. Тем временем курносая притащила самовар, и мы  приготовили себе  постаканчику  пунша.  Беседуем   по-приятельски,   обмениваемся   пожеланиями,калякаем насчет свадьбы, толкуем о том о сем и опять-таки о свадьбе.

     -- Да  знаете  ли вы, реб  Лейзер-Волф,  --  говорю я, --  что  это  забрильянт?

     -- Знаю, -- отвечает он, -- поверьте мне, что  знаю. Если бы не знал, иговорить не стал бы.

     А говорим мы оба разом. Я кричу:     --  Брильянт!  Алмаз!   Сумеете  ли  вы  ее   ценить?  Мясника  в  себепопридержите...

     А он:     -- Не  беспокойтесь, реб Тевье!  То,  что она у  меня по  будням кушатьбудет, она у вас и по праздникам не едала...

     --  Чепуха!  --  говорю  я. -- Подумаешь, какое дело -- еда!  И  богачичервонцев не глотают, и  бедняки  камней  не грызут. Человек вы простоватый,сумеете  ли вы ее ценить! Как она  печет! Как рыбу готовит, реб Лейзер-Волф!Попробовать ее рыбу, -- да ведь этого удостоиться надо...

     А он:     -- Вы, реб Тевье, извините, уже выдохлись. Людей не знаете,  реб Тевье,меня не знаете...

     А я -- свое:     -- На  одну чашку весов  -- золото, на другую -- Цейтл. Уверяю вас, ребЛейзер-Волф,  будь у  вас хоть двести тысяч, все равно вы и  подметки ее  нестоите...

     А он опять:     -- Поверьте мне,  реб  Тевье,  вы -- большой  дурень, хоть  вы и старшеменя...

     В общем, горланили  мы таким  манером, надо полагать, довольно долго, иоба  были здорово навеселе, потому  что, когда  я  заявился  домой, было ужедовольно поздно,  и  ноги  меня  плохо  слушались... Жена  моя, дай  ей  богздоровья, сразу же почуяла, что я "под мухой", и отчитала меня по заслугам.

     --  Тише,  Голда, не сердись! --  говорю  я,  ног  не  чуя под собой отрадости. -- Не кричи, душа моя, нас поздравить можно!     --  Поздравить? С  чем бы  это?  --  отвечает  она. -- Проморгал  буруюкорову, продал ее Лейзер-Волфу?     -- Хуже того, -- говорю.

     --  Выменял  на  другую?   Обманул  Лейзер-Волфа?  Некому  его  беднягупожалеть...

     -- Еще хуже!     -- Да говори  же, -- кричит она, -- по-человечески! Смотри, пожалуйста,слова из него не вытянешь!     -- Поздравляю  тебя, Голда! -- говорю я снова. -- Поздравим друг друга!Наша Цейтл просватана!     -- Коли  так, -- отвечает  она, -- значит,  тебе  не  на шутку в головуударило! Говоришь что-то непутевое. Выпил ты, видно, здорово!     --  По  рюмочке,  --  говорю, --  мы,  действительно,  с  Лейзер-Волфомпропустили да по стаканчику пунша  выпили,  но  я еще в своем  уме. Да будеттебе известно, Голда-братец, что наша Цейтл -- в добрый час -- просватана занего, за Лейзер-Волфа то есть.

     И рассказал ей всю историю от начала до конца, как, и что,  и почему, ио чем мы с ним говорили, не упустив ни одной мелочи.

     -- Знаешь,  Тевье,  -- говорит  жена, --  а  ведь  право же,  чуяло моесердце, --  да поможет мне так  господь  бог!  -- чуяло оно, что Лейзер-Волфзвал тебя  неспроста! Но  я боялась и думать об этом, а вдруг окажется,  чтовсе  это  -- мыльный  пузырь.  Благодарю тебя  господи,  спасибо  тебе  отецмилосердый!  Пусть же  это и в  самом деле  будет в  добрый час!  Пусть  онасостарится с ним в богатстве и чести, потому что покойная жена Лейзер-Волфа,Фруме-Сора -- царство ей  небесное! -- как  будто не так уж счастливо жила сним. Она -- не к  ночи  будь помянута! -- была женщина въедливая, да проститона мне, не умела ладить ни с кем, совсем не  то, что наша Цейтл. Благодарю,благодарю тебя господи! Ну, Тевье! Что я тебе  говорила,  умник мой! Надо лигоревать человеку? Уж ежели что суждено, так оно само в дом приходит.

     -- Что и говорить! -- отвечаю я. -- Ведь есть такой стих...

     --  Что толку  в  твоих  стихах?  -- говорит  она.  --  Надо  к свадьбеготовиться.  Прежде всего надо составить для Лейзер-Волфа  список, что нашейЦейтл требуется к свадьбе.  Ведь у нее ни лоскута белья, ни чулок  даже нет.

Затем --платья: одно шелковое к венцу, одно шерстяное на лето, другое  -- назиму,  и еще пару платьев бумажных,  и нижних  юбок,  и шуб,  -- говорит, --хочу, чтоб у  нее было две: кошачий бурнус для будней и другая шуба -- лисья--  для  субботы; затем -- сапожки  на каблучках,  корсет, перчатки, носовыеплатки,  зонтик и  всякие прочие  вещи,  которые нужны  девушке по  нынешнимвременам...

     --  Откуда,  --  говорю  я, --  Голда-сердце, ты знаешь  обо всех  этихфинтифлюшках?     -- Что ж, -- говорит,  --  я  среди людей  не бывала? Или, думаешь, я унас, в Касриловке,  не  видала, как люди  одеваются? Ты дай мне, уж  я с нимстолкуюсь. Лейзер-Волф, слава богу, человек богатый, он,  надо думать, и самне  захочет людям на  язык попасть. Ежели  есть свинину, то пусть по  бородетечет!*

     Словом, проговорили мы эдак до самого рассвета.

     -- Собери-ка, -- говорю, -- жена, сыр и  масло, надо, пока суд да дело,в Бойберик съездить. Все это, конечно, очень хорошо, но дело запускать  тожене  следует.  Как  там  сказано:  "Душа  божья,  да  спина-то  барская", чтоозначает: "И о деле помнить надо!"     И  ранехонько,  чуть  свет,  я  запряг лошадку и отправился в Бойберик.

Приехал на рынок  --  ага! Существуют  разве секреты у нашего брата? Все ужеизвестно, со всех сторон меня поздравляют:     -- Дай бог счастья, реб Тевье! Когда, с божьей помощью, свадьба?     --  Спасибо!  -- отвечаю. -- И вам того же. Выходит по  поговорке: отецродиться не успел, а сын уже на крыше вырос...

     -- Глупости!  --  кричат они. --  Ничего  вам,  реб Тевье, не  поможет!Выпивку придется поставить. Не сглазить бы, такое счастье! Прямо --  золотоедно!

     -- Ну, -- говорю я,  -- это  еще  бабушка надвое ворожила: золото можетутечь, а дно останется... -- Однако от компании  отставать не приходится, --нельзя   же  свиньей  быть!  Вот   справлюсь  только  со  своими  егупецкимипокупателями, тогда  и  выпивка  будет  и закуска... Живи --  не горюй!  Каксказано: "Радуйся и веселися!" -- гуляй, голытьба!..

     Словом, справился  я  со своей торговлей быстро,  как всегда,  выпил  сбратвой по рюмочке, пожелали  мы друг другу  всего хорошего, как полагается,затем я уселся в тележку и покатил домой -- живо, весело, под хмельком.

     Еду лесом, время летнее,  солнышко хоть  и припекает, но с обеих сторонтень от деревьев, сосной пахнет -- благодать! Растянулся я барином на  возу,вожжи отпустил, дал своему коняге волю: шагай, мол, будь  ласков, сам небосьдорогу  знаешь...  И  распелся  во  весь  голос,  заливаюсь.  На  душе  эдакпразднично,  и  на память приходят  напевы  покаянных молитв. Гляжу ввысь, внебо, а мысли мои -- здесь, на земле.

     "Небеса, -- вспоминаю я  слова молитвы, --  небеса -- чертог божий", "аземлю"  --  а землю, он отдал "детям Адама", то есть  сынам человеческим, --пусть,  мол, бьются  головой  о  стенку, дерутся, словно  кошки, от "великойроскоши" из-за почестей и старшинства... "Не мертвым славить  бога": черта сдва понимают они, как надо благодарить его за ниспосылаемые им милости... "Амы..." Но  мы,  бедняги, чуть выпадет  на нашу долю хоть  один сносный день,благодарим и славим господа  и говорим:  "Возлюбил", -- люблю тебя, господи,за то, что внемлешь голосу и  молитве моей, за то,  что обращаешь ко мне ухотвое, когда окружают  меня со всех сторон  нищета и горести, беды и напасти:то корова средь бела дня падет, то принесет нелегкая родственничка недотепу,вроде Менахем-Мендла из Егупца, который заберет у тебя последний грош, а ты,не  дав себе времени  подумать, решаешь, что  все уже кончено, что весь  миррушится, что "все  люди лживы", что нет правды на земле... Но что же  делаетбог?  Внушает Лейзер-Волфу  мысль  взять за  себя мою  Цейтл, как  есть, безприданого...  Дважды  буду славить тебя, господи, за  то, что ты обратил окосвое к Тевье,  пришел мне на помощь, судил  мне радость  от дитяти  моего...

Приеду к ней в гости, увижу  ее хозяйкой... шкафы ломятся от белья, кладовыеполны банок с гусиным салом и вареньем, во дворе не  пройти от кур,  гусей иуток...

     Вдруг  пустился мой коняга  куда-то под  гору,  и,  прежде чем я  успелподнять голову и сообразить, где нахожусь,  я  оказался на земле  вместе  совсеми  порожними  горшками  и  крынками, а  воз  на  мне.  Кое-как  с трудомвыкарабкался,  встал  разбитый,  искалеченный и  всю  свою злость сорвал  наконяге:

     -- Чтоб ты провалился! Кто тебя просил, растяпа эдакий, показывать, чтоты мастак под гору бегать? Ведь ты мне чуть бед не натворил, дьявол эдакий!     Задал  я  ему, сколько влезло.  Мой  молодец, видно,  и сам  понял, чтосильно набедокурил, стоит, понурив голову, как корова над подойником.

     -- Прах тебя побери!  -- говорю  я, подымаю воз, собираю  посуду  и  --"пошел к праотцам" -- поехали дальше. -- Нехорошая примета, -- говорю я  просебя, -- не случилось ли какой-нибудь беды дома?     Так и есть. Отъезжаю еще версты две, уже и дом недалеко, вижу по дорогедвижется мне навстречу женская фигура. Подъезжаю  ближе, вглядываюсь: Цейтл!Не знаю почему, но сердце у меня екнуло, когда я ее увидев. Спрыгнул с воза.

     -- Цейтл, это ты? Что ты тут делаешь?  А она с плачем бросается мне  нашею.

     -- Бог с тобой, -- говорю, -- доченька, чего ты плачешь?     -- Ах, -- отвечает она. -- Отец, отец! И обливается слезами. В глазах уменя потемнело, сердце защемило.

     --  Что  с тобой, дочь моя, скажи, что случилось? -- говорю я и обнимаюее, ласкаю, целую.

     А она:     -- Отец,  дорогой, сердечный  ты мой! Раз в  три  дня  кусок хлеба естьбуду... Пожалей меня, пожалей мою молодость! --  И снова обливается слезами,слова вымолвить не может.

     "Горе мне великое! -- думаю я. -- Уж я догадываюсь, в чем дело. Понесламеня нелегкая в Бойберик!"     -- Зачем же плакать? -- говорю я  и глажу  ее по голове. -- Глупенькая,зачем же плакать? Ну что  ж поделаешь, -- нет так  нет,  никто тебе насильноничего не навязывает. Мы  хотели тебе же лучше  сделать. А  если тебе не  посердцу, -- что ж поделаешь? Не суждено, видать...

     -- Спасибо тебе, отец! -- отвечает она. -- Дай тебе бог долгие годы! --и снова падает ко мне на грудь, снова целует меня и обливается слезами!     -- Однако, -- говорю, -- хватит слез! "Все суета сует" -- вареники и теприедаются.  Полезай-ка в тележку,  поедем домой. Мать  небось  невесть  чтопередумала.

     Короче  говоря, уселись,  и я стал ее  успокаивать разговорами о том  осем.

     -- Видишь ли, в чем дело, -- говорю я. -- Мы, конечно, ничего плохого ввиду не имели. Бог свидетель, -- нам хотелось, так сказать,  обеспечить своедитя на всякий случай. А ежели  ничего из этого  не выходит, значит, бог таквелит. Не суждено тебе, дочь моя, прийти на все готовое, сделаться  хозяйкойтакого богатства,  а нам  -- дождаться на  старости лет утехи  за  все  нашитруды:  и день и ночь словно  к  тачке прикованы, ни минуты хорошей, -- однатолько нищета, нужда, одни неудачи, куда ни сунься!..

     -- Ах, отец!  -- отвечает  она и снова  плачет. -- Я в  прислуги пойду,глину месить буду, землю рыть!..

     --  Чего  ты  плачешь, глупая девчонка! -- говорю я.  --  Разве я  тебяупрекаю?  Или  требую  чего-нибудь  от  тебя?  Просто  жизнь  наша  горькая,безрадостная, -- вот я и изливаю свою душу, с  ним толкую, с господом богом,о том, как он со мною обходится.  Он -- отец  милосердый, жалеет меня, силойсвоей похваляется, -- да не накажет он  меня за такие речи! -- счеты со мнойсводит,  и  делай  что хочешь,  хоть караул кричи!  Но, видно, так  уж  бытьдолжно. Он там  наверху, а мы  --  внизу,  глубоко-глубоко в  земле... Вот иприходится нам говорить, что он всегда прав и суд его справедлив. Ибо, ежелипосмотреть на это с  другой стороны, то  не дурень ли я? В чем дело? Чего  ягорячусь?  Как  это так --  я,  червяк, ползающий по земле, жалкое создание,которое, если бог  захочет, малейшим  дуновением ветерка  может  быть в одномгновение  сметено с лица земли, --  я со своим глупым  разумом  осмеливаюсьуказывать ему, как надлежит  править миром! Уж если он велит, чтоб было так,а не иначе, значит, так тому и быть, -- жалобы не помогут! За сорок дней, --говорю, -- так у нас в священных книгах сказано, -- за сорок дней до зачатьяребенка в утробе матери  прилетает ангел  и возглашает:  "Дочь  такого-то --такому-то!" Пусть дочь Тевье возьмет какой-нибудь Гецл, сын Зораха, а мясникЛейзер-Волф пусть потрудится поискать свою суженую  в другом месте. То,  чтоему  положено, от  него  не  уйдет,  а тебе пусть господь бог  пошлет твоегосуженого, только бы порядочного человека, да  поскорее. Аминь! Да будет воляего! Хоть бы мать не слишком кричала... Ох, и достанется же мне от нее!..

     Словом, приехали домой, распрягли лошаденку, сели возле дома  на травкеи стали  думать да гадать, как тут выйти из положения, какую бы сочинить длямоей  жены небылицу, сказку из "Тысячи и  одной ночи", чтобы  выпутаться  избеды.

     Дело  к  вечеру.  Солнце  садится. Теплынь.  Вдалеке  лягушки  квакают,стреноженная лошадь щиплет  траву, коровки, только что  пригнанные из стада,стоят над подойниками  и ждут, пока их подоят; а трава кругом  благоухает --рай  земной, да и только! Сижу это  я, смотрю  на все это и думаю, как мудровсевышний  устроил  свой мир. Каждое существо --  от человека,  скажем, и докоровы --  должно  свой  хлеб  зарабатывать,  даром  ничего не  дается!  Ты,коровушка, есть хочешь, -- давай молоко, корми хозяина, и жену его, и деток.

Ты, лошадка, жевать хочешь, -- вози каждый  раз горшки в Бойберик и обратно.

То же и человек: кусок  хлеба  хочешь, --  изволь трудиться,  доить  корову,таскать крынки, сбивать  масло,  готовить  сыр,  а потом  запрягай конягу  итащись чуть свет  в Бойберик на дачи, кланяйся, спину  гни  перед егупецкимибогачами,  улыбайся, льсти, к  каждому  в душу  влезай,  смотри,  чтобы  онидовольны были, чтобы как-нибудь, упаси боже, гонор их не задеть!.. Остается,правда, вопрос: "Чем отличается?" -- почему такая разница?  Где это сказано,что Тевье  должен работать  на них, вставать ни свет ни  заря, когда сам богеще спит? А ради чего? Ради того, чтобы доставить им к утреннему кофе свежеемасло  и  сыр...  Где  это сказано, что  Тевье обязан маяться  из-за  жидкойпохлебки, из-за крупенного кулеша, а они, егупецкие  богачи, должны косточкисвои  на дачах нежить, палец о палец не ударять и кушать обязательно пироги,блинчики  и вертуты?  Не такой же я  человек,  как и они? Разве  не  было бысправедливо,  чтобы Тевье  хоть  одно лето  на  даче  пожил?  Но  опять-такиспрашивается:  откуда возьмутся тогда сыр и масло? Кто будет коров доить? Дахотя  бы  они  же, егупецкие аристократы, то  есть... И сам расхохотался приэтой сумасбродной мысли... Поговорка на этот счет есть: "Послушал бы господьдураков, -- был бы свет не таков..."     -- Добрый вечер, реб Тевье! -- называет меня вдруг кто-то по имени.

     Оборачиваюсь, гляжу -- знакомый:  Мотл Камзол,  портновский подмастерьеиз Анатовки..

     -- И тебя  с добрым вечером! --  говорю  я. -- Вот так гость! Легок  напомине... Садись, Мотл, на божью землю. Какими судьбами?     -- Какими судьбами? Своими  ногами! --  отвечает  он, присаживается  натраву и поглядывает туда, где мои девицы возятся с горшками и крынками.

     -- Давно  уже, -- говорит  он,  -- собираюсь я к вам, реб Тевье, да всевремени  нет.  Один заказ  сдаю,  за  другой  принимаюсь. Я теперь  от  себяработаю, дела,  слава  богу, хватает. Все портные завалены  заказами: лето унас нынче такое выдалось  -- все свадьбы  да свадьбы. Берл Фонфач дочь замужвыдает,  у Иосла  Шейгеца свадьба, у Мендла Заики  свадьба, у Янкла  Пискачасвадьба. Свадьбу справляют и Мойше Горгл, и Меер Крапива, и Хаим Лошак, дажеу вдовы Трегубихи -- и у той свадьба.

     --  Весь мир, --  говорю, -- свадьбы  справляет, одному  только мне  невезет. Не заслужил, видать, у бога...

     -- Нет, -- отзывается Мотл, поглядывая на моих девиц, -- вы ошибаетесь,реб  Тевье.  Если  бы  вы захотели, вы  тоже могли  бы  сейчас  готовиться ксвадьбе... От вас зависит.

     -- А именно? -- спрашиваю я. -- Каким образом? Может  быть, есть у тебяна примете жених для моей Цейтл?     -- Как по мерке! -- отвечает он.

     -- Что-нибудь стоящее? -- спрашиваю и  думаю:  вот ловко-то будет, еслион имеет в виду мясника Лейзер-Волфа!     -- И ладно скроено и крепко сшито! -- отвечает он на своем  портновскомязыке и все поглядывает на моих дочерей.

     -- Откуда, --  говорю, -- жених?  Из каких  краев? Если пахнет от  негомясной лавкой, то я и слышать об этом не желаю!     -- Упаси бог! -- отвечает он. -- Никакой мясной лавкой он не пахнет. Давы, реб Тевье, его хорошо знаете!     -- Но это -- подходящее дело?     -- Да  еще как!  --  отвечает он. -- Подходящее подходящему рознь! Это,как говорится, в облиточку -- тютелька в тютельку!     -- Кто же это такой, интересно знать?     -- Кто такой? -- переспрашивает  он, все  еще не  спуская  глаз  с моихдочерей. -- Жених, понимаете ли, реб Тевье, я сам и есть.

     Только вымолвил он эти слова, -- я, как ошпаренный, вскочил с  места, аон следом  за  мной.  Так и  застыли друг  против друга,  нахохлившись,  какпетухи.

     -- Рехнулся ты или просто с ума спятил? -- говорю я. --  Ты и сваха, тыи сват, да ты же и жених? Свадьба, так сказать, с собственной музыкой? Нигдене слыхивал, чтобы парень сам себе невесту сватал.

     -- Что касается сумасшествия, -- отвечает он, -- то пускай враги наши сума сходят.  Я еще,  можете мне  поверить, в своем уме. Вовсе не нужно  бытьпомешанным, чтобы  хотеть жениться на вашей Цейтл. Недаром даже Лейзер-Волф,самый богатый человек  у нас в местечке, и  тот захотел взять ее как есть...

Думаете, это секрет? Все местечко уже знает. А насчет того, что вы говорите:"Сам,  без  сватов",  --  я, право, удивляюсь вам,  реб  Тевье:  ведь  вы жевсе-таки человек, которому, как говорится, пальца в рот не клади -- откуситьможете... Но к чему длинные разговоры? Дело, видите ли, в том, что я и  вашадочь  Цейтл  давно уже,  больше  года  тому  назад,  дали  друг другу  словопожениться...

     Лучше бы мне нож в сердце, нежели слышать  такие слова. Во-первых, кудаему, портному  Мотлу, быть  зятем Тевье? А  во-вторых, что  это  за разговортакой -- "они дали друг другу слово пожениться"!     --  Ну,  а  я? Где  же я? --  спрашиваю.  -- Я  тоже  как будто бы имеюкое-какое,  право слово  сказать своей  дочери!  Или  меня  уж  и спрашиватьнечего?

     -- Что вы, помилуйте! -- отвечает он. -- Ведь я  же для  того и пришел,чтобы переговорить с вами. Как только я услыхал, что Лейзер-Волф сватается квашей дочери, которую я уже больше года люблю...

     -- Скажите, пожалуйста! -- говорю я. -- У Тевье есть дочь Цейтл, а тебязовут Мотл Камзол и занимаешься ты портновским ремеслом, -- что же ты можешьиметь против нее, за что тебе не любить ее?     -- Нет, -- отвечает он,  -- не в  этом дело,  вы меня не  так поняли. Яхотел  сказать, что люблю вашу дочь  и что ваша  дочь любит  меня уже большегода, мы уже  друг  другу слово дали, что  поженимся.  Я  уже несколько  разсобирался  потолковать  с  вами, да все откладывал,  пока не сколочу немногоденег на покупку швейной машины, а потом  -- пока не справлю себе одежи, какполагается. Ибо по нынешним временам любой, хоть самый ледащий парень должениметь два костюма и несколько жилеток...

     -- Тьфу ты, пропасть! -- говорю я. -- Рассуждаете вы как дети. А что выбудете делать  после  свадьбы?  Зубы  на чердак закинете, или ты  жену  своюжилетками кормить будешь?     -- Удивляюсь  я вам, реб Тевье, от вас ли такое слышать? Я полагаю, чтои вы, когда собирались жениться, собственного каменного дома не имели, и всеже,  как видите... Что ж, как  люди, так и я...  А ведь  у меня как-никак  иремесло в руках...

     В общем, что тут долго рассказывать, -- уговорил он меня. Да и  к  чемусебя обманывать, --  а  как  все молодые  люди у нас женятся?  Если обращатьвнимание на такие  вещи,  то  ведь людям нашего  достатка и  вовсе  женитьсянельзя было бы... Одно  только было  мне досадно,  и понять я итого никак немог:  что значит --они сами дали  друг  другу слово? Что это  за жизнь такаяпошла? Парень встречает девушку и говорит ей: "Дадим друг  другу  слово, чтопоженимся..."  Так  просто, за здорово живешь? Однако, когда  я посмотрел намоего Мотла,  когда увидел, что  стоит он,  понурив голову, как грешник, чтоговорит он серьезно, без задних мыслей,  я  стал думать по-другому. Давайте,думаю,  взглянем  на  это  дело с  другой  стороны:  чего  это  я ломаюсь  иприкидываюсь? Рода я, что ли, очень знатного? Или приданого  за моей дочерьюдаю невесть  сколько,  или одежу,  прости  господи, роскошную? Мотл  Камзол,конечно,  всего  лишь портной, но  он очень славный парень,  работяга,  женупрокормить может  и честный человек к тому же. Чего же еще мне от него надо?"Тевье, --  сказал  я  самому  себе, -- перестань чваниться и говори, как  вписании сказано: "Прощаю по слову твоему!" Дай бог счастья!"     Да, но как  быть  с моей старухой? Ведь  она же мне  такое закатит, чтожизни рад не будешь! Как же к ней подъехать, чтобы и она примирилась?     -- Знаешь  что, Мотл?  -- обращаюсь  я к  новоявленному жениху.  --  Тыступай  домой, а я здесь тем временем все улажу,  поговорю с тем, с  другим.

Как в предании об Эсфири написано: "И питие,  как положено", -- все это надообмозговать,  как  следует. А завтра, бог  даст, если  ты  к тому времени непередумаешь, мы, наверное, увидимся.

     -- Передумаю? --  отвечает он.  -- Я передумаю? Да не сойти мне с этогоместа! Да превратиться мне в камень!     -- К чему мне твои клятвы?  -- говорю  я. -- Я и без клятвы  тебе верю.

Будь здоров, спокойной тебе ночи и пускай тебе снятся хорошие сны...

     Сам  я тоже  лег спать, но сон  меня  не  берет. Голова пухнет: то однопридумываю,  то  другое. Наконец придумал-таки. Вот  послушайте,  что  Тевьеможет прийти в голову.

     Около  полуночи,   --  все  в   доме  крепко  спят,  кто  храпит,   ктопосвистывает,  --а  я вдруг  как закричу не  своим  голосом:  "Гвалт! Гвалт!Гвалт!" И, конечно, переполошил весь дом. Первая вскочила Голда и стала менятормошить:     -- Бог с тобой, Тевье! Проснись! Что случилось? Чего ты кричишь?     Я  раскрываю  глаза, оглядываюсь  по  сторонам, точно  ищу  кого-то,  испрашиваю с дрожью в голосе:     -- Где она?     -- Кто? Кого ты ищешь?     -- Фрума-Сору, -- отвечаю, --  Фрума-Сора, жена Лейзер-Волфа только чтостояла тут...

     -- Ты бредишь, Тевье! -- говорит жена. -- Бог с тобой! Фрума-Сора, женаЛейзер-Волфа, -- не про нас будь сказано, -- давно уже на том свете...

     -- Знаю,  -- отвечаю я, -- что она умерла, и все же она только что былаздесь, возле самой  кровати,  говорила со мной. Схватила за  горло, задушитьхотела...

     --  Опомнись,  Тевье!  --  говорит  жена. --  Что  ты  болтаешь?  Тебе,наверное,   сон   приснился.  Сплюнь  трижды  и   расскажи  мне,   что  тебепомерещилось, я тебе к добру истолкую...

     -- Дай тебе бог здоровья, Голда,  -- отвечаю я.  --  Ты  привела меня вчувство. Если бы не  ты, у  меня бы от страха сердце разорвалось...  Дай мнеглоток  воды,  и  я  расскажу тебе,  что мне приснилось.  Только не пугайся,Голда, и не  подумай  невесть что. В  наших  священных книгах  сказано,  чтотолько три  доли  сна  могут иной раз  сбыться,  а все  остальное -- чепуха,глупости, сущая бессмыслица...

     -- Прежде всего, --  начал я,  --  снилось  мне,  что  у  нас  какое-тоторжество  --  не  то свадьба,  не то помолвка, --  много  народу:  женщины,мужчины, раввин, резник... А музыкантов!..  Вдруг  отворяется дверь и входиттвоя бабушка Цейтл, царство ей небесное...

     Услыхав про бабушку Цейтл, жена побледнела как полотно и спрашивает:     -- Как она выглядела с лица? А во что была одета?     -- С  лица? -- отвечаю  я. -- Всем бы нашим врагам такое лицо:  желтое,как воск, а одета, конечно, в белое, в саван... "Поздравляю!  -- говорит мнебабушка Цейтл. -- Я очень довольна, что вы для  вашей дочери Цейтл,  котораяносит мое имя, выбрали такого хорошего, такого порядочного жениха. Его зовутМотл Камзол, в память моего дяди Мордхе, и хоть он портной, но очень честныймолодой человек..."     -- Откуда, -- говорит  Голда, -- к нам затесался портной? В нашей семьеимеются меламеды,  канторы, синагогальные  служки, могильщики, просто нищие,но ни портных, упаси боже, ни сапожников...

     --  Не перебивай меня, Голда!  -- говорю я. -- Наверное, твоей  бабушкеЦейтл лучше  знать... Услыхав такое  поздравление, я говорю  ей; "Почему вы,бабушка,  сказали, что жениха Цейтл зовут Мотл и  что он портной?  Его зовутвовсе  Лейзер-Волф, и он -- мясник!" -- "Нет, -- отвечает  бабушка Цейтл, --нет, Тевье, жениха твоей Цейтл зовут Мотл, он портной, с ним  она и проживетдо старости в  довольстве и в почете". -- "Ладно, говорю, бабушка, но как жебыть  с  Лейзер-Волфом? Ведь  я  только вчера  дал ему слово!"  Не  успел  явымолвить  это, гляжу -- нет  бабушки Цейтл, исчезла!  А на ее месте вырослаФрума-Сора, жена Лейзер-Волфа,  и  обращается ко мне с такими словами:  "РебТевье, я всегда считала вас  человеком  порядочным, богобоязненным... Как жемогло  случиться, чтобы  вы  решились на такое дело: как вы  могли пожелать,чтобы  ваша дочь была моей  наследницей, чтобы она жила в моем доме, владеламоими ключами, надевала мое пальто, носила  мои  драгоценности, мой жемчуг?"-- "Чем же, отвечаю, я виноват? Так хотел ваш Лейзер-Волф!" -- "Лейзер-Волф?--  говорит она.  --  Лейзер-Волф  кончит плохо,  а  ваша  Цейтл... жаль мнебедняжку! Больше трех  недель она  с  ним не проживет. А когда  пройдут  тринедели, я явлюсь к ней ночью,  схвачу ее за горло, вот так!.." При  этом, --говорю, -- Фрума-Сора схватила меня за горло и стала душить  изо всех сил...

Если бы ты меня не разбудила, я был бы давно уже далеко-далеко...

     -- Тьфу, тьфу, тьфу! -- трижды сплюнула жена. -- Пускай  все это в водепотонет, сквозь землю провалится, по чердакам мотается, в  лесу покоится,  анам и детям нашим не вредит! Всякие беды и напасти на голову мясника, на егоруки и  ноги! Пропади он  пропадом за один ноготок Мотла  Камзола, хоть он ипортной. Ибо  раз  он  носит  имя  моего  дяди  Мордхе,  то он, наверное, неприрожденный портной... И уж если бабушка, царство ей небесное,  потрудиласьи пришла с того света, чтобы поздравить, значит, мы должны сказать: так томуи быть, в добрый и счастливый час! Аминь!

     Словом, что тут долго рассказывать? Я в ту ночь был крепче железа, еслине лопнул со смеху,  лежа под одеялом... Как сказано в молитве: "Благословенсоздавший  меня  не  женщиной",  --  баба  бабой  остается.  Понятно, что наследующий день была у нас помолвка, а вскоре и свадьба, -- как говорится, --одним махом!  И молодая парочка живет, слава богу, припеваючи. Он портняжит,ходит в Бойберик, из одной дачи в другую, набирает работу, а она день и ночьв труде да заботе: варит и печет, стирает и моет, таскает воду. Едва-едва накусок хлеба хватает. Если бы я не приносил иной  раз кое-чего молочного, а вдругой раз немножко  денег,  было бы совсем невесело.  А спросите ее, -- онаговорит, что живется ей, благодарение богу, как нельзя лучше,  был бы толькоздоров ее Мотл... Вот и толкуй с нынешними детьми!     Так оно и  выходит, как я вам вначале  говорил:  "Растил я чад  своих ипестовал",  -- работай как вол ради детей, бейся как рыба об лед, --  "а онипренебрегли мною",  а они говорят,  что лучше нас понимают. Нет, как хотите,--чересчур умны наши дети!     Однако,  кажется,  я  на  сей  раз  морочил   вам  голову  больше,  чемкогда-либо. Не взыщите, будьте здоровы и всего вам наилучшего!

         1899

 

ГОДЛ

 

 

     Вы  удивляетесь,  пане  Шолом-Алейхем,  что  Тевье   давно  не  видать?Осунулся,  говорите,  как-то сразу  поседел? Эх-эх-эх! Если  бы  вы знали, скакими  горестями,  с  какой болью носится Тевье! Как это там у нас сказано:"Прах  еси и в  прах  обратишься", --  человек слабее  мухи и крепче железа.

Прямо-таки  книжку обо мне писать  можно! Что ни беда, что ни несчастье, чтони напасть -- меня стороной не  обойдет! Отчего это так? Вы не знаете? Можетбыть, оттого что  по  натуре я человек  до глупости  доверчивый, каждому  насовесть  верю.  Тевье  забывает, что  мудрецы наши  тысячу  раз  наказывали:"Почитай его и подозревай", а по-еврейски это означает: "Не верь собаке!" Ночто  поделаешь, скажите на милость,  если у меня такой характер? Я,  как вамизвестно, живу надеждой и  на предвечного не жалуюсь -- что бы он ни творил,все  благо!  Потому  что, с  другой стороны,  попробуйте жаловаться,  -- вамчто-нибудь  поможет?  Коль скоро мы говорим  в молитве:  "И душа принадлежиттебе и  тело --  тебе",  то что  же  может знать  человек и  какое  он имеетзначение? Я постоянно толкую с ней, с моей старухой то есть:     -- Голда, ты грешишь? У нас в писании сказано...

     -- Ну, что мне твое писание! -- отвечает она. -- У нас дочь на выданье.

А за этой дочерью  следуют, не сглазить бы, еще две, а за этими двумя -- ещетри!

     -- Эх! -- говорю я. --  Чепуха все это, Голда! Наши мудрецы  и тут своеслово сказали. Есть в книге поучений...

     Но она и сказать не дает.

     --  Взрослые  дочери,  --  перебивает  она,  -- сами  по  себе  хорошеепоучение...

     Вот и толкуй с женщиной!     Словом,  как вам  должно  быть  ясно, выбор  у меня,  не  сглазить  бы,достаточный, и "товар" к тому же хорош, грех  жаловаться! Одна другой краше!Не полагается,  конечно, самому расхваливать  своих детей. Но  я слышу,  чтолюди  говорят: "Красавицы!"  А всех  лучше -- старшая, звать ее Годл, втораяпосле Цейтл, той, которая  втюрилась, если помните, в  портнягу. И хороша жеона, вторая  дочь моя,  Годл  то есть,  ну,  как  вам сказать?  Совсем,  какнаписано в сказании об Эсфири: "Ибо прекрасна  она обличьем своим", -- сияеткак золото. И как  на грех, она к  тому же девица с головой: пишет  и читаетпо-еврейски  и  по-русски, а книжки  --  книжки глотает,  как  галушки.  Вы,пожалуй, спросите:  что  общего у  дочери Тевье с  книжками,  когда  отец еевсего-навсего торгует сыром и маслом?  Вот об этом-то я и спрашиваю у них, унаших молодых людей то есть, у которых, извините за выражение, штанов нет, аучиться  -- страсть какая охота. Как в  сказании на пасху говорится: "Все мымудрецы",  --  все  хотят  учиться,  "все мы  знатоки", --  все  хотят  бытьобразованными... Спросите у них: чему учиться? Для чего учиться? Козы бы такзнали по  чужим огородам лазить! Ведь их даже никуда не  допускают! Как  тамсказано: "Не простирай руки!" -- брысь от  масла! И все же посмотрели бы вы,как  они  учатся!  И кто? Дети  ремесленников, портных,  сапожников, честноеслово!  Уезжают в Егупец или в  Одессу, валяются по чердакам, едят хворобу сболячкой,  а закусывают  лихоманкой, месяцами куска мяса в глаза  не  видят.

Вшестером в складчину булку с селедкой покупают и -- "да возрадуешься в деньпраздника твоего", -- гуляй, голытьба!     Словом,  один из этих молодчиков затесался и в  наш  уголок, невзрачныйтакой  паренек, живший неподалеку от наших мест.  Я знавал  его отца, был онпапиросник и  бедняк, -- да простит он меня, -- каких свет не видал! Но не вэтом   дело.   Чего   уж   там!   Если   нашему   великому   ученому,   рабиИоханав-Гасандлеру* не стыдно было сапоги тачать, то ему, я думаю, и подавнонечего стыдиться, что  отец  у  него папиросник. Одного только я  в  толк невозьму: с чего бы это нищему хотеть учиться, быть образованным? Правда, чертего не  взял, этого парнишку, -- голова у  него  на плечах неплохая, хорошаяголова!  Перчиком  звать  его,  этого  недолю, а  мы  его  на еврейский  ладпереименовали  -- "Феферл"*. Он  и выглядит, как  перчик: неказистый  такой,щупленький, черненький, кикимора, но --башковит, а язык -- огонь!     И вот  однажды случилась  такая история. Еду я домой из Бойберика, сбылсвой товар  -- целый транспорт сыра, масла, сметаны и прочей молочной снеди.

Сижу и по обыкновению своему  размышляю  о всяких высоких  материях: о том осем, о егупецких  богачах,  которым,  не сглазить бы, так везет и так хорошоживется, о неудачнике Тевье с его конягой, которые всю жизнь  маются, и томуподобных вещах.

     Время  летнее.  Солнце  печет. Мухи кусаются.  А  кругом --  благодать!Широко раскинулся мир,  огромный,  просторный,  хоть  подымись и  лети, хотьрастянись и плыви!..

     Гляжу  --  шагает  по  песку  паренек,  с  узелком  под  мышкой,  потомобливается, едва дышит.

     --  Стоп,  машина!  -- говорю  я ему.  -- Присаживайся, слышь,  подвезумалость,  все равно порожняком  еду.  Как там  у нас говорится: "Ослу  другатвоего, если встретишь, в помощи не откажи", а уж человеку и подавно...

     Улыбнулся, шельмец, но просить себя долго не заставил и полез в телегу.

     -- Откуда, -- спрашиваю, -- к примеру, шагает паренек?     -- Из Егупца.

     -- А что, -- спрашиваю, -- такому пареньку, как ты, делать в Егупце?     -- Паренек, вроде меня, -- говорит он, -- сдает экзамены!     -- А на кого, -- говорю, -- такой паренек учится?     -- Такой  паренек,  --  отвечает он, -- и  сам еще  не знает,  на  когоучится.

     -- А  зачем, -- спрашиваю,  -- в таком случае паренек  зря морочит себеголову?

     -- А вы, -- отвечает, -- не беспокойтесь, реб Тевье! Такой паренек, какя, знает, что делает.

     -- Скажи-ка, пожалуйста, уж если  я тебе  знаком, кто же ты, к примеру,такой?

     -- Кто я такой? Я, -- говорит, -- человек!     -- Вижу, -- говорю, -- что не лошадь. Чей ты?     -- Чей? -- отвечает. -- Божий!     -- Знаю,  -- говорю,  -- что божий! У нас так и  сказано: "Всяк зверь ивсякая  скотина..." Я спрашиваю, откуда ты  родом?  Из каких краев? Из нашихили, может быть, из Литвы?     --  Родом, --  говорит он,  --  я от Адама. А вообще-то я здешний.  Вы,наверное, меня знаете.

     -- Кто же твой отец? А ну-ка, послушаем.

     -- Отца моего, -- отвечает он, -- звали Перчик.

     -- Тьфу ты, пропасть! Зачем  же ты мне так  долго голову морочил? Сталобыть, ты -- сын папиросника Перчика?     -- Стало быть, я -- сын папиросника Перчика.

     -- И учишься, -- говорю я, -- в "классах"?     -- И учусь, -- отвечает, -- в "классах".

     --  Ну, что же!  "И Гапка -- люди, и Юхим -- человек!"  А скажи-ка мне,сокровище мое, чем же ты, к примеру, живешь?     -- А живу я, -- говорит он, -- от того, что ем.

     -- Вот как! Здорово! Что же, -- спрашиваю, -- ты ешь?     -- Все, что дают, -- отвечает он.

     --  Понимаю, -- говорю, -- что ты не из  привередливых.  Было бы что. Аесли нет  ничего, закусываешь губу и ложишься натощак. И все  это ради того,чтобы учиться в "классах"? По егупецким богачам равняешься?  Как  в  писаниисказано: "Все любимые, все избранные..."     Говорю я с ним эдаким  манером, привожу изречения, примеры, притчи, какТевье умеет. Но, думаете, он, Перчик то есть, в долгу остается?     --  Не  дождутся, --  говорит  он, -- богачи,  чтобы я равнялся по ним!Плевать я на них хотел!     --  Ты, --  отвечаю,  -- что-то  больно взъелся на  богачей! Боюсь,  неподелил ты с ними отцовского наследства...

     --  Да  будет вам известно, -- говорит он, -- что  и я, и вы,  и все мыимеем, быть может, очень большую долю в их наследстве.

     -- Знаешь что? -- отвечаю я. -- Лучше бы ты помалкивал!.. Вижу, однако,что парень ты не промах, за язык тебя тянуть  не  приходится... Если будет утебя время, можешь забежать ко  мне сегодня вечером, потолкуем  с  тобой,  азаодно, кстати, и поужинаешь с нами...

     Разумеется, паренек  мой  не заставил повторять приглашение и  пришел вгости,  в  самую  точку  угодил, когда борщ уже на столе стоял, а пирожки насковороде жарились.

     -- Хорошо, -- говорю, -- тому жить,  кому бабушка  ворожит. Можешь идтируки  мыть. А  не хочешь, можешь и так за стол садиться. Я у бога в стряпчихне состою, и сечь меня на том свете за тебя не будут.

     Говорим мы  с ним эдаким вот манером, и чувствую  я, что  тянет  меня кэтому человечку. Почему, -- сам  не  знаю, а только тянет. Люблю, понимаете,человека, с которым можно словом перекинуться -- иной раз изречением, другойраз --притчей, рассуждением о  разных высоких материях, --  то да се, пятое,десятое... Таков уж Тевье.

     С этих пор мой паренек стал приходить чуть ли не  каждый день. Покончитс   уроками  и   заглянет  ко  мне  отдохнуть,  побеседовать.  Можете   себепредставить, что это были за уроки  и что  они  ему  давали, прости господи,если самый крупный богач у нас привык платить не больше трешницы в месяц, даи то  требует,  чтобы учитель вдобавок прочитывал его телеграммы, надписываладреса или  бегал иной  раз по  поручениям... Почему  бы  и нет?  Ведь  ясносказано: "Всей душой  и  всем сердцем", -- если  ешь хлеб,  должен знать  зачто...

     Хорошо  еще, что кормился,  он, собственно, у меня. За это он занималсяпонемногу с моими  дочерьми.  Как говорится:  "Око за око..." Таким  образомсделался  он у  нас  своим человеком.  Дети подносили ему  стакан молока,  астаруха  присматривала,  чтобы у него рубаха на теле была и носки целые. Воттогда-то мы и прозвали его "Феферл", переделали то есть его имя на еврейскийлад. И можно сказать, что все  мы его полюбили,  как  родного, потому что понатуре он, надо вам знать, и в самом деле славный  паренек,  без  хитростей:мое -- твое, твое -- мое, душа нараспашку...

     За одно только я его терпеть не мог: за то, что он вдруг, ни  с того нис сего пропадал. Неожиданно  подымется, уйдет,  и  ищи ветра в поле  -- нетуПерчика!  "Где ты был, дорогой мой птенчик?" Молчит как рыба... Не знаю, каквы, а я не люблю человека с  секретами! Я люблю  так, как сказано в писании:"Что есть, то  и выкладывай!" Зато, с другой стороны, было у него и  большоедостоинство: уж если разговорится, --  "кто на воде, а кто в огне", -- так ипышет жаром,  так и режет. Язычок, будь  он неладен! Говорит  против  бога ипротив помазанника его,  и больше всего --  против  помазанника... А планы унего   все   какие-то   дикие,  нелепые,   сумасшедшие,  и  все-то   у  негошиворот-навыворот,  все  вверх  ногами.  Богач,  например,  по  глупому  егоразумению, вообще ничего не стоит, а бедняк,  наоборот, цаца великая,  а  ужмастеровые, рабочие --  те и вовсе соль земли,  потому что труд, говорит он,-- это главное, всему основа.

     -- А все же, -- говорю я, -- с деньгами этого не сравнишь!     Тут он вспыхивает и начинает  меня  убеждать,  что деньги -- зарез  длявсего  мира. От денег,  --  говорит он, -- всяческая подлость на земле, да ивообще все, что  творится на белом  свете, --  несправедливо. И приводит мнедесять  тысяч доказательств и примеров, и все они пристают ко мне, как горохк стене.

     --  Выходит, стало быть, по сумасшедшему твоему рассуждению, что  доитькорову или заставлять лошаденку в упряжи ходить -- тоже несправедливо?     И  много  таких  каверзных  вопросов  задаю я  ему,  припираю его,  таксказать, к стенке на каждом шагу, как Тевье умеет! Однако и  Феферл мой тожеэто  умеет, да еще как умеет! Лучше бы уж он не умел. А уж если  есть у негочто-нибудь на сердце, -- тут же выложит.

     Сидим мы  однажды под  вечер у меня на завалинке и эдак вот рассуждаем,философствуем... Вдруг он и говорит мне, Феферл то есть:     -- Знаете, реб Тевье? Дочери у вас очень удачные!     --  Серьезно?  --  отвечаю.  --  Спасибо за  добрую весть! Им было,  --говорю, -- в кого уродиться.

     -- Одна, -- продолжает он, -- старшая, и вовсе умница! Человек в полномсмысле слова!     -- И без тебя знаю! -- говорю я. -- Яблоко от яблони недалеко падает.

     Говорю  это  я ему,  а у самого сердце,  конечно, тает от удовольствия.

Какому отцу,  скажите, не приятно, когда хвалят его детей? Поди угадай,  чтоот этих похвал разгорится  такая пламенная  любовь, не приведи господи!  Вотпослушайте.

     Короче говоря, "и бысть вечер и  бысть утро",  -- было это в сумерки, вБойберике. Еду я на своей тележке по дачам, вдруг меня кто-то останавливает.

Гляжу -- Эфраим-сват.  Эфраим, надо вам сказать,  такой  же сват, как и  всесваты, то есть занимается сватовством. Увидал меня в Бойберике и остановил:     -- Извините, реб Тевье, мне нужно вам кое-что сказать.

     -- Ну  что ж! Лишь  бы что-нибудь хорошее,  -- отвечаю я  и придерживаюконягу.

     -- У вас, -- говорит, -- реб Тевье, есть дочь.

     -- У меня их -- отвечаю, -- семеро, дай им бог здоровья!     -- Я знаю, -- отвечает он, -- что у вас семеро! У меня тоже семеро.

     -- Стало быть, -- говорю, -- у обоих у нас ровным счетом четырнадцать.

     --  Словом,  --  отвечает он, -- шутки в сторону. Дело вот  в чем,  ребТевье: я, как вам  известно, сват. И вот есть у меня для  вас жених --  всемженихам жених! Высший сорт!     --  Например? Что  у  вас  называется  "всем  женихам жених"?  Если, --говорю, -- портняжка, или сапожник, или меламед, пускай себе сидит на месте,а  мне,  как в  Мидраше  сказано: "Радость  и освобождение придут  с  другойстороны"*. Найду себе ровню в другом месте...

     -- Вы все со своими притчами!  -- говорит он. --  С вами разговаривать,--надо хорошенько подпоясаться! Начинаете сыпать  словечками да изречениями.

Вы лучше послушайте, какого  жениха Эфраим-сват  намерен предложить  вам. Вытолько слушайте и молчите.

     Так говорит он мне, Эфраим то есть, и начинает выкладывать... Ну, что явам скажу? В самом деле  что-то необыкновенное! Во-первых, из  очень хорошейсемьи, сын почтенных родителей, не безродный  какой-нибудь, а для меня, надовам знать,  это важнее всего, потому что и  сам я не из последних. У  меня всемье, как говорится,  "и  пятнистые, и пегие, и пестрые", -- есть и простыелюди,  есть мастеровые,  а  есть и хозяева.  Затем  он, жених этот,  большойграмотей,  хорошо разбирается  в мелких буковках, а это для  меня  и подавновеликое дело -- терпеть не могу  невежд! Для меня невежда в  тысячу раз хужешалопая! Можете ходить без шапки, хоть головой вниз, ногами  кверху, но есливы  знаете  толк в  Раши*, то  вы для меня  -- свой человек. Таков уж Тевье.

"Затем, -- говорит Эфраим,  -- он богат, набит деньгами, разъезжает в каретена паре  огневых лошадей, так что пыль столбом..." Ну что ж, думаю, это тожене такой уж недостаток. Нежели бедняк,  пускай уж лучше  богач. Как сказано:"Приличествует бедность Израилю", -- сам  бог бедняка не любит. Ибо  если быбог любил бедняка, так бы бедняк бедняком не был!     -- Ну, послушаем дальше!     --  А  дальше,  --  говорит Эфраим,  -- он хочет  с  вами  породниться,помирает  человек,  сохнет. То есть не по вас, а по вашей дочери сохнет.  Онхочет красивую девушку.

     --  Вот  как?  -- отвечаю.  --  Пусть сохнет!  Кто  же  он  такой, вашесокровище? Холостяк? Вдовец? Разведенный? Черт, дьявол?     -- Холостяк! -- отвечает. -- Холостяк. Правда, в летах, но холостяк.

     -- Как же его святое имя?     Не хочет сказать, хоть режь его.

     -- Привезите ее в Бойберик, тогда скажу!     -- Что значит,  -- говорю, -- я ее привозить  буду?  Приводят лошадь наярмарку или корову на продажу...

     Словом, сват, сами знаете, и стенку уломать может. И порешили  мы, что,даст бог, на  будущей  неделе я ее привезу в Бойберик. И светлые, сладостныемечты приходят мне в голову: представляю себе мою Годл разъезжающей в каретена паре горячих коней. И  весь мир завидует... Не столько роскошному выезду,сколько  тому,  что  я благодаря дочери-богачке  творю добрые  дела, помогаюнуждающимся, даю взаймы  -- кому четвертной,  кому  полсотни, а  кому и  всесто... Ведь и у другого, говорите вы, душа -- не мочалка...

     Размышляю  я  эдак,  возвращаясь  под  вечер  домой,  нахлестываю  своюлошаденку и беседую с ней на лошадином языке: "Вьо!  -- говорю.  -- А ну-ка,пошевеливай ходулями,  да поживее, -- получишь  порцию овса... Ибо сказано унас: "Без хлеба нет и учения", -- не подмажешь, не поедешь..."     Разговариваем мы  так  со своей конягой, и вижу  я,  из лесу идут двое:похоже,  мужчина  и  женщина. Идут рядом, вплотную друг возле  друга, горячобеседуют о  чем-то.  "Кто бы  мог сюда забрести?" -- думаю я  и всматриваюсьсквозь огневые прутья солнца. Готов поклясться, что это Феферл! С кем же этоон  гуляет  так поздно? Заслоняю  рукою глаза  от солнца  и еще  пристальнеевглядываюсь: кто же эта женщина? Ой, кажется, Годл!  Да, она, честное  слово--  она... Вот как? То-то они  так  усердно  занимаются грамматиками, книжкичитают! "Эх, Тевье! Ну  и дурень же ты!" -- думаю. Останавливаю  лошаденку иобращаюсь к моей парочке:     --  Добрый  вечер! --  говорю.  --  Что  слыхать  насчет войны?  Какимисудьбами вы попали сюда? Кого поджидаете? Вчерашнего дня?     Услыхав  такое приветствие, моя парочка  остановилась,  как  говорится,между  небом  и  землей  --  то  есть  ни  туда  ни  сюда  -- растерялись  ипокраснели...  Постояли  эдак  несколько минут молча, опустив  глаза.  Потомстали поглядывать на меня, я на них, они -- друг на друга.

     -- Ну, -- говорю.  -- Чего  это вы меня разглядываете,  точно  давно невидали. Я как будто тот же Тевье, что и был, ничуть не изменился.

     Говорю это я,  не то досадуя, не то  подтрунивая  над ними. А дочь моя,Годл то есть, еще больше покраснела и говорит:     -- Отец, нас нужно поздравить...

     -- Поздравляю! Дай бог счастья! А по какому случаю? Клад, -- спрашиваю,-- в лесу нашли? Или только что от большой беды спаслись?     -- Нас, -- говорит он, -- следует поздравить, мы -- жених и невеста!     -- Что значит, -- спрашиваю, -- жених и невеста?     -- Вы, -- отвечает он, -- не знаете, что значит жених  и невеста? Женихи невеста значит, что я -- ее жених, а она -- моя невеста!     Так  говорит Феферл  и  смотрит мне прямо в глаза.  Но  и я ему прямо вглаза смотрю и спрашиваю:     --  Когда  же  у  вас  была  помолвка?  Почему  меня  не  пригласили наторжество? Я как-никак ей будто бы сродни... Не так ли?     Шучу,  понимаете, а самого черви  грызут,  тело мое  точат.  Но ничего!Тевье --не баба. Тевье любит выслушать до конца...

     --  Не понимаю, -- говорю я. -- Что же это за сватовство без свата, безпомолвки?

     --  А  на  что нам  сват? --  отвечает Феферл.  -- Мы уже давно жених иневеста.

     --  Вот как? Чудеса, да и только! Чего же вы,  -- говорю, -- до сих пормолчали?

     -- А чего нам кричать? -- говорит он. -- Мы бы и сегодня не рассказали,но  так  как  нам  скоро  нужно  будет   разлучиться,  мы  и  решили  раньшеповенчаться.

     Тут уж я не вытерпел... "Подступила вода к горлу", как говорится, -- заживое  задело. То,  что он говорит: "Жених и  невеста",  -- это  еще куда нишло... Как  это там сказано: "И возлюбил", -- она ему нравится, он  ей... Новенчаться! Что значит -- венчаться? Ума не приложу!.. Жених, видать,  понял,что я от всей этой истории малость ошалел, и говорит.

     -- Понимаете ли, реб Тевье, дело вот в чем: я собираюсь уезжать отсюда.

     -- Когда ты едешь?     -- Вскоре.

     -- Куда, к примеру?     -- Этого, -- отвечает он, -- я вам не скажу, это тайна.

     Понимаете? Тайна! Ну,  как вам это нравится? Приходит вот такой Феферл,маленький,  черненький, кикимора  какая-то, объявляет  себя  женихом,  хочетвенчаться, собирается уезжать и даже не говорит куда. Лопнуть можно!     -- Ну  что ж! -- говорю я. -- Тайна, так  тайна...  У тебя все тайны...

Однако растолкуй ты мне, братец, вот что: ведь ты за справедливость ратуешь,ты же насквозь пропитан любовью  к людям, -- как же это так могло случиться,чтобы ты вдруг, ни с того ни с сего, забрал у Тевье дочь и сделал  ее вдовойпри  живом  муже? Это, по-твоему,  и есть  справедливость?  Любовь к  людям?Хорошо еще, что ты меня не обокрал, не поджег...

     -- Отец! --  говорит Годл. -- Ты даже не знаешь, как  мы счастливы, я ион, что рассказали тебе обо всем. У нас прямо-таки  камень с души  свалился!Поди сюда, давай расцелуемся!     И, недолго думая,  они обхватывают меня  оба, она с одной стороны, он сдругой,  и начинают обнимать  и целовать...  Они  меня, я  их,  а под шумок,должно  быть  от большой  спешки,  --  они  уже  давай  целовать друг друга!Комедия, да и только! Театр...

     --  Может  быть, хватит,  --  говорю,  -- целоваться!  Пора  и  о  делепотолковать.

     -- О каком деле? -- спрашивают они.

     --  О приданом,  о  платьях, о  свадебных расходах,  --  то-се,  пятое,десятое.

     -- Ничего  этого, -- отвечают они, -- нам не  нужно! Ничего! Ни пятого,ни десятого...

     -- А что же вам нужно?     -- Нам, -- отвечают, -- только повенчаться нужно...

     -- Слыхали разговор?     Словом,  о чем тут долго рассказывать! Ничего  не помогло. Пришлось  ихповенчать.  Венчание,  конечно, венчанию рознь! Что и говорить, не такое онобыло,  какое  пристало  Тевье.  Тоже мне...  Тихая,  с  позволения  сказать,свадьба... А  к тому  же еще жена, как говорится: сверх болячки --  волдырь!Мучает  меня,  пристает,  чтобы я объяснил  ей: почему такая  спешка? Извольобъяснить женщине, что тут пожар, горит!.. Пришлось, чтоб не поднимать шума,придумать  какую-то дикую историю о наследстве,  о богатой тетке из  Егупца,врать почем зря,  лишь бы она меня оставила в покое. И в тот же  день, черезнесколько  часов   после  этой  хваленой  свадьбы,  я   запрягаю  лошаденку,усаживаемся  втроем  -- я,  дочь  и он, зятек  мой  богоданный, -- и марш  кпоезду, в Бойберик. Сижу я на возу, поглядываю со стороны на свою парочку  идумаю:  велик наш бог и как удивительно он своим мирком правит! Каких тольконелепых  созданий, каких чудаков нет у него! Вот вам чета, только что из-подвенца: он уезжает, бог  его ведает куда, а она остается здесь, -- и хоть  быслезинку уронили, ну, из приличия, что ли! Но  -- молчу.  Тевье  -- не баба.

Тевье  может  потерпеть.  Молчу  и смотрю,  что  дальше будет...  Вижу, парамолодчиков,  порядочных оборванцев,  в стоптанных  сапогах,  пришла к поездупопрощаться с моим птенчиком. Один из них, одетый как крестьянский парень, срубахой,  извините,  навыпуск,  стал  о чем-то  шушукаться  с  моим зятем...

"Смотри, Тевье, думаю, уж не попал ли ты в компанию конокрадов, карманников,взломщиков или фальшивомонетчиков?"     На обратном пути, едучи с Годл из Бойберика, я не вытерпел и откровенносказал ей, о чем подумал. А она смеется и хочет меня уверить, что все они --честнейшие  люди, глубоко порядочные, замечательные люди, которые всей своейжизнью жертвуют ради других, а о себе даже не думают...

     -- А вот тот, что в рубашке, -- говорит она, -- из очень богатой семьи!Родителей бросил в Егупце, ломаного гроша у них брать не хочет.

     --  Скажи, пожалуйста! Чудеса в решете! -- говорю я.  -- Очень  славныйпарень, право ему  бы к его рубахе навыпуск и длинным волосам еще гармошку вруки или собаку на привязи -- то-то было бы загляденье!     Вымещаю эдаким  манером  всю свою  злобу  на  ней,  бедной,  и  на  немзаодно...  А  она?  Ничего!  "Не  открывает  себя  Эсфирь" --  прикидываетсянепонимающей.  Я  ей -- "Феферл",  а  она мне --  "общее благо, рабочие", --прошлогодний снег...

     -- Что мне,  -- говорю, -- от  вашего общего блага и  от ваших рабочих,когда все это у вас делается по секрету? Есть такая поговорка!  "Где секрет,там нечисто..." Вот скажи мне прямо, зачем он поехал, Феферл, и куда?     --  Все, -- отвечает, --  скажу, только не это! И не  спрашивай  лучше!Поверь, со временем все узнаешь. Бог даст, услышишь, может быть даже вскоре,много нового, много хорошего!     -- Аминь!  --  говорю.  -- Дай бог! Твоими устами да мед пить!  Но чтобнаши враги так здоровы были, как я знаю и понимаю, что тут у вас  творится ичто означает вся эта канитель!     -- В том-то, -- отвечает она, -- и беда, что ты этого не поймешь!     --  Что ж, это так замысловато? Я, кажется, с  божьей  помощью, и болеезаковыристые вещи понимаю...

     -- Этого, -- говорит  она,  --  одним умом  не  понять, это чувствоватьнадо, сердцем чувствовать...

     Так говорит она мне, Годл  то есть,  а лицо  в это  время у нее пылает,глаза горят.  Будь они неладны, дочери Тевье! Захватит их что-нибудь, так ужцеликом -- с головой и сердцем, с душой и телом!     Расскажу я  вам  вкратце:  проходит  неделя, и две, и три, и  четыре, ипять, и шесть, и семь -- ни ответа, ни привета. "Ни гласа, ни отзыва", -- ниписьма, ни весточки.

     --  Пропал,  -- говорю,  --  Феферл! --  и  поглядываю на свою Годл. Никровинки в лице. Выискивает,  бедная,  себе работу  по  дому, хочет, видать,горе свое заглушить... Но хоть бы вспомнила о нем! Тихо! Как будто никогда ине было на свете никакого Перчика!     Но вот однажды случилась  такая история: приезжаю  домой,  вижу  -- мояГодл  ходит заплаканная, с набухшими веками. Начинаю  расспрашивать и узнаю,что был недавно  какой-то длинноволосый и о чем-то шептался с ней, с Годл тоесть. "Ага! -- думаю. --  Это, наверное, тот самый, который удрал от богатыхродителей и носит рубаху навыпуск..." И, недолго думая, вызываю Годл и сразуже беру ее в оборот:     -- Скажи-ка мне, дочка, ты получила от него весточку?     -- Да!     -- Где же он, твой суженый?     -- Далеко! -- говорит.

     -- Что он поделывает?     -- Сидит.

     -- Сидит?     -- Сидит.

     -- Где сидит? За что?     Молчит. Смотрит мне прямо в глаза и молчит.

     -- Скажи-ка,  мне, дочь моя,  -- говорю  я, -- насколько  я понимаю, онсидит  не за воровство. Но в таком случае это у меня в  уме не укладывается:коль скоро  он не  вор и не жулик, --  за что  же  он сидит, за какие  такиегрехи?

     Молчит. "Не говоришь, -- подумал я, -- не надо! Твое сокровище, не мое!Ну и шут  с ним!"  Но в сердце я  ношу  боль. Ведь я все  же отец! Недаром вмолитве говорится: "Как отец детей своих жалеет", -- отец отцом остается.

     Короче говоря, было это в седьмой день праздника "кущи"*, вечером. Уж уменя так заведено, что в праздники  я  и  сам отдыхаю и лошаденке отдых даю,как  сказано в писании:  "Ты и вол твой, и осел твой  и  сам отдыхай, и женатвоя и лошадь твоя..." Да и то сказать, в Бойберике делать уже почти нечего:чуть только  запахнет осенью, дачники  разбегаются,  словно крысы в голоднуюпору, и Бойберик превращается в пустыню. В такое время я  люблю  сидеть домана  завалинке. Это  для меня самая лучшая  пopa.  Каждый хороший день -- дарбожий.  Солнце уже не  пышет  жаром, оно ласкает мягко, душу живит.  Лес ещезелен,  от  сосен по-прежнему пахнет смолой, и кажется мне, что лес выглядитпразднично, как божьи кущи. Вот здесь, думаю  я, господь справляет праздник.

Здесь,  а не в городе,  где шум и сутолока, где люди носятся  как  угорелые,душу себе выматывают в погоне  за куском  хлеба, где  только  и  слышно, чтоденьги, деньги и деньги! А уж вечером, да еще в  такой праздник, --  здесь ивовсе рай земной: небо синее,  звезды сверкают, переливаются, мигают, совсемкак  человеческие  глаза.  Иной  раз случается, -- пролетит стрелой звезда иоставляет  после  себя  на  секунду  зеленоватую  черту  --  это  закатиласьчья-нибудь  звездочка, чье-то  счастье  кануло.  Ведь что  ни  звездочка, точья-то доля... "Хоть бы не моя судьба бесталанная", -- думаю я и вспоминаю освоей Годл. Уже несколько  дней как она чего-то приободрилась, ожила, совсемдругая стала. Кто-то ей письмо  привез, верно от него, от Перчика.  Хочется,страсть как хочется знать, что он пишет, но спрашивать не желаю. Молчит -- ия  молчу.  Словно  в  рот  воды набрал.  Тевье --  не баба,  Тевье  может  иподождать.

     Между  тем выходит сама  Годл, усаживается рядом  со мной на завалинке,оглядывается по сторонам и говорит тихонько:     --  Знаешь,  папа?  Я должна тебе кое-что  сказачь:  сегодня мы с тобойраспрощаемся... Навсегда...

     Говорит она тихо, чуть слышно, и смотрит на меня так странно, что вовекмне  этого  ее взгляда  не забыть. "Топиться  хочет", -- мелькнуло у меня  вголове. Откуда такая страшная мысль? Дело  в том, что недавно по соседству снами случилась такая  история:  еврейская девушка  влюбилась в  деревенскогопарня и ради него... понимаете,  конечно? Мать  от горя заболела  и  умерла,отец растратил все, что имел, стал нищим. А парень  раздумал  и  женился  надругой. Тогда девушка пошла к речке, бросилась в воду и утонула...

     --  Что  значит -- ты прощаешься со  мной  навсегда? --  спрашиваю я  иопускаю голову, чтобы она не видела, как помертвело мое лицо.

     -- Это  значит, -- отвечает она,  -- что я уезжаю завтра на рассвете...

Мы уже никогда больше не увидимся... никогда.

     Немного отлегло  от сердца. "И  за  то слава богу! -- думаю я. -- И  тоблаго -- могло быть и хуже, а хорошему ведь конца-краю нет..."     -- Куда же, к  примеру, ты едешь, если, -- говорю, -- я достоин  узнатьоб этом?

     -- Я еду к нему.

     -- К нему? А где же он сейчас?     -- Пока что он еще сидит, -- отвечает она, -- но скоро его высылают.

     -- Значит, ты едешь попрощаться с ним? -- прикидываюсь я дурачком.

     -- Нет, -- отвечает, -- я еду за ним туда.

     -- Туда? Куда же? Как это место называется?     --  Еще, -- говорит, -- точно неизвестно, как  называется место, но этоочень далеко отсюда, страшная даль...

     Говорит она, Годл, и кажется мне, что произносит она слова с гордостью,как будто он совершил нечто такое, за что следовало бы наградить его медальюв пуд весом!..  Что можно ответить на это? За такие речи отец должен  был бырассердиться, отхлестать по щекам или  отчитать как следует!  Но Тевье -- небаба. Я  считаю, что  злиться -- значит дьяволу угождать.  И  я, как обычно,привожу стих из писания:     --  Вижу  я,  дочь моя,  что ты выполняешь  завет божий:  "А  потому дапокинет..."  Оставляешь ради  Перчика  отца  с  матерью  и  отправляешься  вневедомые края, в пустынные места, на застывшее море, туда, где странствовална корабле Александр Македонский и попал на дальний  остров к дикарям, как ячитал когда-то в одной книжке...

     Говорю я это полушутя, полусердито, а сердце у меня плачет. Но Тевье --не баба. Тевье сдерживается. Да  и она, Годл то есть, тоже  духом не падает.

Отвечает  мне  обстоятельно,  не  торопясь, обдуманно.  Дочери  Тевье  умеютговорить.

     И хоть я  и сижу,  понурив голову,  и с закрытыми глазами, мне кажется,что я ее вижу. Вижу ее лицо, усталое и бледное как  луна, и сдается мне, чтоголос  у  нее как будто приглушен  и дрожит... Броситься ей на шею, просить,умолять,  чтоб она  не ехала? Но  я  знаю,  что из  этого ничего  не выйдет.

Провались  они, мои дочери! Уж если втюрятся  в кого-нибудь, так всем,  всемсердцем, всей душой без остатка!     Словом,  просидели мы  на завалинке  долго-долго, чуть ли  не всю ночь.

Больше молчали,  нежели  говорили,  да и  говорили-то мы  полусловами... Онаговорила,  я говорил... Об одном только я спрашивал: где это слыхано,  чтобыдевушка вышла замуж только для того, чтобы потом следовать за  мужем куда-ток черту на рога? А она мне:     -- С ним -- хоть к черту на рога!     Я, конечно,  стараюсь  ей  доказать, как  это  глупо.  А она  по-своемуобъясняет,  что мне  этого не понять.  Тогда  я  привожу  ей пример:  курицавысидела утят. Утята только встали на ноги, побежали к речке -- и  в воду, анаседка, бедная, квохчет.

     -- Что ты, -- говорю, -- на это скажешь, доченька?     -- Что же мне сказать? --  говорит она. -- Наседку, конечно,  жалко. Нонеужели же из-за того, что она квохчет, утятам не плавать?     Понимаете, какой разговор? Дочь Тевье не говорит впустую...

     Между тем время идет. Уже светать начинает. Старуха моя ворчит. Она уженесколько  раз  посылала  звать нас  домой.  Увидев, что  не  помогает,  онавысунула голову в окно и начала меня отчитывать, как водится:     -- Тевье, что ты себе думаешь?     -- Тише, -- говорю, -- Голда! Как в писании сказано: "О чем шумите?" Тызабыла, наверное,  какой сегодня праздник. В эту ночь  на небе решается нашасудьба*. Эту ночь спать не полагается.  Послушай  меня, Голда,  потрудись-караздуть самовар, напьемся чаю, а я тем временем  запрягу лошаденку. Поедем сГодл к поезду.

     И уж, как водится, сочиняю новую из-под иголочки небылицу, рассказываю,будто Годл едет  в Егупец, а  оттуда еще дальше, все по тому же делу, насчетнаследства то есть, и может  статься, что она там останется на всю  зиму,  аможет быть, на зиму, и на лето, и еще на одну зиму. Так что, говорю, надо ейприготовить  на  дорогу   все,  что  полагается:   немного  белья,  подушки,наволочки, платья, то-се и прочее...

     Командую  я  эдак и  наказываю, чтобы  никаких слез  не  было.  Сегодняпраздник на белом  свете! "Сегодня,  говорю, плакать нельзя!  В законе прямотак  и  сказано!"  Думаете,  послушались, закона  испугались?  Куда  там! --плачут. А как дошло до прощания, заголосили все, ревмя ревут и мать, и дети,да и сама она, Годл  то есть, плачет навзрыд. Особенно тяжело было прощатьсяс моей старшей дочерью, с Цейтл (она  к нам на праздники  приходит вместе сосвоим мужем,  с Мотлом Камзолом). Сестры как бросились друг  дружке  на шею,так  их еле разняли. И только я один  взял себя в руки, держался твердо, каккремень.  То есть,  конечно, это только так говорится... Внутри кипит, как всамоваре, но я, разумеется, и  виду не подаю. Тевье -- не баба... Всю дорогудо  Бойберика мы молчали, и только, уже подъезжая к станции, я попросил ее впоследний  раз объяснить мне,  что же  все-таки  сделал он такого, Феферл тоесть? "Ведь все, говорю, должно иметь какой-нибудь смысл!" Она  вспыхнула  истала клясться всеми клятвами на свете, что он чист как стеклышко!     --  Он, -- говорит, -- человек, который меньше всего думает о себе. Всяего забота -- о благе других,  об общем благе, и,  главное, --  о рабочих, отрудовом народе!     -- Стало быть, -- говорю я, -- он заботится обо всех на свете? А почемуже свет о нем не заботится, если он такой  уж хороший человек? Ну, поклонисьему от меня, твоему  Александру Македонскому, скажи ему, что я полагаюсь  наего  порядочность, -- он ведь насквозь справедливостью пропитан,  я надеюсь,что он дочь мою не обманет и напишет когда-нибудь письмецо старику отцу.

     Говорю я эдак, а она вдруг как бросится мне на шею и давай плакать!     -- Попрощаемся, -- говорит. --  Будь  здоров, отец! Бог знает, когда мыувидимся!..

     Кончено! Тут уж я больше не выдержал...

     Вспомнилась мне, понимаете  ли,  эта  самая Годл,  когда она  была  ещекрошкой... дитя малое... на руках  носил  ее...  на  руках... Уж вы извинитеменя, что я так... совсем по-бабьи... Но если бы вы знали, что это  за Годл!Если  бы  вы  знали!  Читали  бы  вы  ее  письма!  Вот  она  у  меня  где...

глубоко-глубоко... Нет, не могу я всего этого выразить...

     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

 

     Знаете  что, пане  Шолом-Алейхем? Давайте  поговорим  о  более  веселыхвещах. Что слышно насчет холеры в Одессе?

         1904

ХАВА

 

 

     "Хвалите господа,  ибо благостен  он", -- как господь  бог судит, так иладно, то  есть приходится говорить, что  ладно, ибо подите будьте умником исделайте лучше! Вот хотелось мне  быть умным, толковал  я изречения и так  иэдак... А как  увидел,  что не помогает, махнул рукой и сказал  самому себе:"Тевье,  ты глуп!  Мира тебе не переделать.  Ниспослал нам  всевышний  "мукивоспитания детей", что  означает: дети доставляют огорчения, а принимать этонадо  за  благо".  Вот,  к  примеру, старшая  моя дочь,  Цейтл, влюбилась  впортнягу,  в  Мотла  Камзола.  Ну, что  я могу  иметь против  него?  Правда,человечек он простецкий,  в грамоте не слишком силен. Да ведь что поделаешь?Не  всем  же,  как  вы  говорите, учеными  быть! Зато он человек порядочный,работяга,  в поте  лица свой хлеб добывает. У  нее с ним,  посмотрели бы вы,полон дом голопузых, -- не сглазить бы! -- и оба они мыкаются в "богатстве ив  почете"... А поговорите с ней,  она вам  скажет, что  живется  ей хорошо,лучше некуда... С одним только делом не все ладно: на хлеб не  хватает.  Вотвам, так сказать, номер первый.

     О второй дочери,  о Годл,  мне вам  рассказывать  нечего:  сами знаете.

Проиграл я  ее,  потерял навеки! Бог знает,  увидят  ли ее  когда-нибудь моиглаза, разве что на том свете, через сто двадцать лет... Заговорю  о ней, --и до  сих пор в себя прийти не могу,  -- жизни  моей конец! Забыть, говоритевы?  Да как же можно  живого человека  забыть? Да еще такое  дитя, как Годл?Читали бы  вы, что  она мне пишет, --  умереть можно! Живется ей  там, пишетона,  очень  хорошо. Он  сидит,  а  она  зарабатывает. Стирает белье, читаеткнижки и видится с ним каждую неделю. И надеется, говорит, что у нас тут всеперебродит, что солнце взойдет и настанет свет, тогда его со многими другимитакими же вернут, -- и вот тогда только они  примутся  за настоящую работу иперевернут мир вверх ногами. Ну, как вам нравится? Хорошо, не правда ли? Чтоже делает господь-вседержитель? Ведь он  же, говорите вы,  бог  милосердный,бог всемилостивый...  Вот он мне и говорит: "Погоди-ка, Тевье, вот  я устроютак,  что  ты обо всех своих горестях забудешь!.." И действительно, -- стоитпослушать. Другому не стал бы рассказывать, потому что  боль велика, а позор--  и  того больше! Но  -- как  это там сказано:  "Таю  ли  я  что-нибудь отАвраама?" -- от вас у меня секретов нет. Все, как есть, выкладываю. Об одномтолько прошу: пусть это останется между нами. Потому что -- повторяю -- больвелика, но позор, позор -- и того больше!     Словом, как в  "Поучении отцов"  сказано:  "Возжелал  господь  очиститьдушу",  -- захотел бог облагодетельствовать Тевье  и  благословил его  семьюдочерьми -- одна другой лучше, умные, красивые, крепкие, --  сосны! Эх, бытьбы им лучше безобразными, уродинами, --  пожалуй, и  для них было бы лучше идля меня. Ибо что мне, скажите на милость, толку от доброго коня, если он наконюшне  стоит? Что толку  от  красивых дочерей,  когда  торчишь  с  ними  вглухомани и живого человека  не видишь, кроме  Антона Поперилы --  сельскогостаросты, или писаря Федьки Галагана -- верзилы с копной волос на голове и ввысоких сапогах, да еще попа, чтоб ему ни дна ни покрышки! Имени его слышатьне могу -- и не потому, что я еврей, а он поп. Наоборот, мы с  ним много летхорошо  знакомы,  то есть в  гости  друг  к  другу не ходим, но при  встречездороваемся, то-се,  чего  на свете  слыхать... Пускаться  с  ним  в  долгиерассуждения я  не люблю, потому что чуть что, начинается канитель: наш  бог,ваш  бог... Я, конечно,  не  сдаюсь,  перебиваю его  поговоркой, говорю, чтоесть,  мол,  у нас  изречение...  Но  и он меня  перебивает и  говорит,  чтоизречения  он знает не хуже  моего,  а  может  быть, и  лучше. И  как начнетшпарить  наизусть  наше Пятикнижие, да еще по-древнееврейски,  только как-топо-своему... "Берешит  бара элогим..."* Каждый раз одно  и то же. Опять-такиперебиваю его и говорю, что есть у нас "мидраш"... "Мидраш, -- отвечает  он,--  это  уже  талмуд", --  а талмуда он не  любит, потому что талмуд, по егомнению,  -- это чистое  жульничество...  Тут уж я  вспыхиваю  не на шутку  иначинаю выкладывать ему все, что на  ум придет. Думаете,  это  его  трогает?Ничуть. Смотрит на меня, посмеивается и бороду расчесывает. А ведь ничего насвете нет хуже, чем когда  ругаешь человека, с грязью его смешиваешь, а  тотмолчит. У вас желчь разливается, а тот сидит и усмехается!     Тогда я не понимал, но теперь мне ясно, что означала эта усмешка...

     Возвращаюсь однажды домой уже к вечеру  и застаю писаря Федьку на улицес  моей Хавой, с  третьей дочерью,  следующей за Годл.  Увидав меня,  пареньповернулся, снял передо мною шапку и ушел. Спрашиваю у Хавы:     -- Что тут делал Федька?     -- Ничего! -- говорит.

     -- Что значит "ничего"?     -- Мы разговаривали! -- отвечает она.

     -- А что общего у тебя с Федькой? -- спрашиваю я.

     -- Мы, -- говорит она, -- знакомы уже давно.

     --  Поздравляю  тебя  с  таким знакомством! --  говорю  я.  --  Хорошаякомпания для тебя -- Федька!     -- А ты разве его знаешь? -- отвечает она. -- Знаешь, кто он такой?     --  Кто  он такой, я не знаю, -- говорю я, -- родословной его не видал.

Но понимать -- понимаю, что он, должно  быть, очень знатного рода: отец его,наверное, был либо пастух, либо сторож, либо просто пьяница...

     Тогда она мне заявляет:     -- Кем был  его  отец, я не знаю  и знать не хочу, -- для меня все людиравны. Но то, что сам он человек необыкновенный, это я знаю наверняка...

     -- А  именно? -- спрашиваю я. -- Что же  он за человек такой?  А ну-ка,послушаем...

     -- Я бы сказала тебе, да ты не поймешь, Федька -- это второй Горький.

     -- Второй Горький? А кто же такой был первый Горький?     -- Горький, -- отвечает  она, -- это нынче чуть ли  не первый человек вмире!..

     -- Где же он обретается, -- говорю я, -- твой мудрец, чем он занимаетсяи что он проповедует?     -- Горький,  -- отвечает Хава, --  это знаменитый писатель, сочинитель,то есть он книги пишет, и к тому же редкий человек, чудесный, замечательный,честный,  тоже из простонародья,  нигде не учился, все самоучкой...  Вот егопортрет.

     При этом Хава достает из кармана карточку и показывает мне.

     -- Вот это,  --  говорю,  -- и есть  твой праведник, реб Горький? Готовпоклясться, что я  его где-то  видал:  не то  мешки на станции грузил, не тобревна в лесу таскал...

     -- Что ж, это,  по-твоему, недостаток, если человек своими  руками хлебдобывает? А ты сам не трудишься? А мы не трудимся?     -- Да, да, -- отвечаю я. -- Конечно, ты права!     В писании прямо так и сказано:  "От  трудов рук своих будешь кормиться"--  не будешь трудиться, -- есть не будешь. Однако я все же не понимаю, чегоздесь надо Федьке? По-моему, лучше бы  ты была с ним  знакома на расстоянии.

Ты не должна забывать, -- говорю, -- "откуда пришел и  куда идешь",  --  ктотакая ты и кто он.

     -- Бог, -- говорит Хава, -- создал всех людей равными.

     -- Да, да! Бог создал Адама по образу и подобию своему. Нельзя, однако,забывать,  чго  каждый  должен искать  себе ровню, как  в  писании  сказано:"Каждый по достатку своему".

     -- Удивительное  дело! -- перебивает она меня. -- На все у тебя имеетсяизречение. А нет ли у  тебя изречения насчет  того,  что люди сами  поделилисебя на евреев и неевреев, на господ и рабов, на богачей и нищих?     -- Те-те-те! -- отвечаю я. -- Это ты, дочка, больно далеко хватила!     И объясняю ей, что так  уж повелось  на земле с первых  дней сотворениямира.

     -- А почему так повелось?     -- Потому что бог так создал мир!     -- А почему бог так создал мир?     -- Ну,  знаешь,  -- отвечаю  я. -- Если мы начнем спрашивачь, отчего дапочему, так вопросам конца не будет!     -- На то, -- говорит  она, --  бог и дал  нам разум,  чтобы  мы вопросызадавали...

     Тогда я ей говорю:     -- Есть у нас обычай: если курица петухом петь начинает, ее сейчас же крезнику волокут, как в молитве сказано: "Дарующий разум петуху..."     -- А не хватит ли горланить? -- вмешивается вдруг  моя Голда, выходя издому. -- Уже час, как борщ на столе, а он все заливается!     -- Вот те и здравствуй! Недаром мудрецы говорят: "У бабы слов -- девятькоробов". Тут о серьезных вещах толкуют, а она со своим молочным борщом!     -- Молочный борщ, -- отвечает Голда, -- может быть, такая же  серьезнаявещь, как и все твои серьезные вещи...

     --  Поздравляю! -- говорю я. -- Новый  философ  выискался, прямо из-подпечки! Мало того что дочери такими умными сделались, так  и жена Тевье сталачерез трубу в небо летать!     -- Уж раз заговорили про небо, так провались ты сквозь землю!     Как вам нравится такое приветствие, да еще натощак?     Словом, давайте, как пишется в книжках, оставим царевича и возьмемся зацаревну, то есть за попа...

     Однажды  под вечер еду я домой с порожними крынками и  у самой  деревнивстречаю его.  Сидит на кованой бричке, сам правит лошадьми,  а  расчесаннаяборода развевается по ветру. "Ах ты, черт побери, думаю, хороша встреча!"     -- Добрый вечер! -- говорит он. -- Не узнал меня, что ли?     -- Скоро разбогатеете, батюшка!  -- отвечаю, снимаю  шапку и хочу ехатьдальше.

     --  Погоди немного, Тевль, -- говорит он.  -- Куда ты так торопишься? Яхочу сказать тебе пару слов.

     -- Ну что ж! -- отвечаю. -- Если хорошее что-нибудь, пожалуйста! А еслинет, -- можно и до другого раза отложить     -- А что у тебя называется "до другого раза"?     -- До другого раза, -- говорю я, -- это до пришествия мессии.

     -- Мессия, -- отвечает он, -- уже пришел...

     -- Ну, это мы уже слыхали  не  раз.  Вы бы,  батюшка,  что-нибудь новоепридумали...

     -- А я как  раз и собираюсь! -- отвечает он: -- Хочу поговорить с тобойо тебе самом, то есть о твоей дочери...

     Екнуло у меня сердце: какое ему дело до моей дочери?     -- Мои  дочери, --  говорю я, -- упаси  бог,  не  такие,  чтобы за  нихговорить надо было: они и сами за себя постоять могут.

     -- Но тут, --  отвечает он, -- такое дело, что она сама о  нем говоритьне  может.  Тут  должен  говорить  другой,  потому  что  речь  идет о весьмасущественном, собственно, о ее судьбе...

     -- А кого, -- говорю, -- касается судьба моего дитяти? Мне  кажется, ужесли зашел разговор о судьбе, то я своей дочери отец до ста двадцати лет, неправда ли?     --  Конечно, ---  отвечает  он, -- ты своему дитяти отец. Но  только тыслеп, не видишь, что  дитя твое рвется в  другой мир, а ты ее не  понимаешь,либо понимать не хочешь...

     --  Не  понимаю  ли  я  ее,  или не  хочу  понимать, --  об  этом можнопотолковать. Но вы-то тут причем, батюшка?     -- Меня, -- говорит  он, --  это очень даже  касается,  потому что  онасейчас в моем распоряжении...

     -- Что значит -- в вашем распоряжении?     -- А то и значит, что она под моей опекой... -- отвечает поп, глядя мнепрямо в глаза и расчесывая свою красивую окладистую бороду.

     --  Кто? -- подскочил я. --  Мое  дитя  под вашей опекой? А  по  какомуправу? -- говорю и чувствую, что во мне все закипает.

     --  Ты  только  не  горячись,  Тевль! -- отвечает  он  хладнокровно,  сусмешкой. -- Давай лучше спокойно обсудим это дело. Ты знаешь, я тебе, упасибог,  не  враг,  хоть  ты и  еврей. Ты, -- говорит,  -- знаешь, что я евреевуважаю, и у меня душа болит за их упрямство, за то, что они так несговорчивыи понять не хотят, что им добра желают.

     -- О  доброжелательстве, батюшка, -- отвечаю я, -- вы со мной  лучше неговорите, потому что  каждое слово  ваше для меня сейчас капля  смертельногояда,  пуля  в сердце. Если вы  мне действительно друг, как  вы  говорите, топрошу вас только об одном: оставьте мою дочь в покое...

     -- Ты глупый человек! --  говорит он.  -- С дочерью  твоей,  упаси бог,ничего  плохого не случится. Ее ждет счастье,  она выходит замуж за хорошегочеловека, мне бы такую жизнь...

     -- Аминь! -- отвечаю я будто в шутку, а у самого ад в сердце. -- Кто жеон, к примеру, жених этот, если я достоин знать?     --  Да ты его, наверное, знаешь.  Это  очень славный,  честный человек,образованный,  хоть и самоучка;  он  влюблен  в твою дочь  и  хочет  на  нейжениться, но не может, потому что он не еврей...

     "Федька!" -- подумал я, и точно огнем обожгла меня эта мысль,  а  затемхолодным потом  окатила, так что я еле усидел в тележке.  Но показывать  емумое состояние -- это уж  извините, этого ему, положим, не дождаться! Натянуля вожжи, хлестнул своего конягу и -- айда восвояси, даже не попрощался...

     Приезжаю домой, -- батюшки! Все вверх дном.  Дети уткнулись в подушки иревут. Голда -- чуть жива... Ищу Хаву... Где Хава? Нет Хавы! Спрашивать, гдеона, не хочу. Что уж тут спрашивать, горе мое!  Чувствую адскую муку,  горитво мне злоба,  а против кого, и сам не знаю... Вот  взял бы, кажется,  и самсебя отхлестал. Набрасываюсь на  детей,  вымещаю свою горечь на  жене. Местасебе не  нахожу.  Иду в хлев корма  подсыпать лошади, вижу,  запуталась она,одной ногой по ту  сторону колоды стоит. Вскипел я, схватил палку и стал  ееотчитывать,  колошматить  почем  зря:  "Чтоб  ты  сгорела,  дохлятина!  Овсазахотелось? Припасен для тебя овес, как же! Чтоб ты так жила! Горе мое, еслихочешь, могу тебе дать, напасти мои, несчастья, болячки!"     Ругаю  ее, беднягу, однако  спохватываюсь:  а она-то в чем виновата?  Счего я на нее накинулся? Подсыпаю ей немного сечки, "а  в  субботу,  говорю,даст бог,  сено тебе  на  картинке покажу..." Возвращаюсь  в  дом  и ложусь,зарываюсь в подушку,  сам  с  кровавой  раной  в груди,  а голова  -- головараскалывается от дум, от вопросов: "Что  все это значит? В чем  вина  моя  ипрегрешение мое? Чем я, Тевье, провинился больше всех на свете?  За что менякарают суровее кого-либо другого? Ах ты господи, господи, владыко вселенной!Что мы  и что наша жизнь? Кто я такой,  что ты все время помнишь обо мне, неупускаешь меня  из виду  и ни  одним горем  и несчастьем, ни  одной  бедой инапастью не обходишь меня?"     Лежу эдак вот, как на  горячих углях, размышляю и слышу, как жена  моя,бедняжка, стонет, -- прямо за сердце хватает.

     -- Голда, -- говорю, -- ты спишь?     -- Нет, -- отвечает, -- а что?     -- Ничего, -- говорю, -- скверно, Голда... Хоть сквозь землю провались!Может быть, посоветуешь, что делать?     -- У меня,  --  отвечает,  -- советов  спрашиваешь?  Горе мое  горькое!Встает утром дитя, здоровое, крепкое, одевается и вдруг бросается  ко мне нашею, целует,  обнимает  и  ничего  не  говорит.  Я  думала,  она, упаси бог,рехнулась! Спрашиваю: "Что  с тобой,  доченька?"  Не  отвечает.  Выбегает наминутку  к  коровам  и -- нет ее. Жду час, два, три, --  где Хава? Нет Хавы!Тогда я говорю детям: "А ну-ка, сбегайте на минутку к попу!.."     -- А откуда ты, Голда, -- говорю я, -- знала, что она у попа?     -- Откуда, -- отвечает, -- я знала? Горе мне! Что же, глаз у меня,  чтоли, нету? Или я не мать?     -- А если у тебя есть глаза, --  говорю я, -- и если ты мать, почему жеты молчала и мне ничего не говорила?     -- Тебе говорить? А когда ты дома бываешь? Да если я и говорю, ты развеслушаешь?  Тебе  скажешь, а ты  сейчас  же изречением  отвечаешь.  Забиваешьголову изречениями, да тем и отделываешься.

     Так говорит  она  мне,  Голда то  есть,  и  я слышу, как  она  плачет втемноте...  Отчасти,  думаю, она права,  ибо что  может понимать  женщина? Иболит у меня за нее сердце, слышать не могу, как она плачет и стонет.

     -- Вот  видишь,  Голда, --  обращаюсь я к  ней, -- ты недовольна, что уменя  про  всякий  случай  изречение  есть.  Должен  и на это ответить  тебеизречением.  Сказано  у нас: "Как отец  сжалится над детьми", --  отец любитдитя свое. Почему, -- я говорю, -- не сказано: "Как мать сжалится над детьмисвоими"? Потому,  что  мать  -- это не отец;  отец  умеет  по-иному с детьмиразговаривать. Вот увидишь, завтра, даст бог, повидаюсь с ней...

     -- Дай-то бог, -- говорит она, -- чтобы ты с ней мог повидаться и с нимтоже. Он -- человек неплохой, хоть и поп. Он добр к людям. Попросишь  его, вноги поклонишься, -- может быть, он и сжалится.

     -- Кто? -- говорю я. -- Поп? Чтоб я ему в ноги кланялся? С ума ты сошлаили рехнулась? "Не отверзай уст своих дьяволу на потеху!" Не дождутся  этоговраги мои!     -- Ну, вот видишь, -- отвечает она, -- опять ты за свое...

     --  А ты,  --  говорю, -- что  ж думала? Стану  я  у женщины на  поводуходить? Твоим бабьим умом жить буду?     В таких-то разговорах и прошла вся ночь. Еле дождался я первых петухов,встал,  помолился,  взял  кнут  и пошел к  попу во двор... Женщина  --  это,конечно, всего только женщина, но куда же мне было идти? В могилу?..

     Короче  говоря, прихожу к  попу во  двор, и тут  собаки устраивают  мневстречу, хотят привести в  порядок  мой  кафтан, попробовать мои икры --  непридутся ли они по вкусу их зубам...

     Счастье, что я захватил с собою кнут и растолковал им изречение: "Пустьпес зубов  не точит", то  есть: "Нехай  собака  даром  не бреше..."  На  шумвыбежали поп  и попадья, с  трудом разогнали веселую  компанию  и пригласилименя в дом. Приняли меня как почетного гостя, даже самовар хотели поставить.

Я сказал, что самовар ни к  чему, что мне нужно  побеседовать с ним, с попомто есть, с глазу на глаз. Он,  конечно, догадался, зачем я пришел, и  мигнулжене,  чтобы  та, мол,  потрудилась  закрыть  дверь с  другой  стороны.  А яприступил к делу прямо, без  всяких предисловий: пусть прежде всего  скажет,верует  ли  он  в бога? Затем  пусть ответит, понимает  ли  он,  что  значитоторвать от отца любимое  дитя? И еще пусть скажет, что, по его мнению, естьбогоугодное дело, а что -- грех? И еще одно хотел бы я у него узнать: какогоон  мнения о  человеке,  который  врывается  в чужой  дом и  хочет  там  всеперевернуть, переставить стулья, столы и кровати?..

     Он, конечно, оторопел и говорит:     -- Тевль,  ты человек  умный, как же  ты  задаешь  мне столько вопросовсразу и хочешь, чтобы я тебе тут же ответил? Погоди, я тебе отвечу на все попорядку.

     -- Нет, --  говорю  я. --  Ты мне,  батюшка дорогой, никогда на  это неответишь. Знаешь почему? Потому  что все твои мысли я знаю наперед. Ты лучшескажи мне вот что: могу ли я еще надеяться увидеть свое дитя, или нет?     --  Что значит  "еще"?  -- всполошился  он.  -- С твоей  дочерью ничегоплохого не случится! Наоборот...

     -- Знаю! -- перебил я. --  Знаю, вы хотите ее осчастливить! Но я  не обэтом говорю. Я хочу знать, где она и могу ли я ее видеть?     -- Все что угодно, -- отвечает он, -- только не это!     -- Ну,  вот  так и  говорите! Коротко и  ясно! Будьте  здоровы и  пустьгосподь воздаст вам сторицею!..

     Пришел домой, застал свою Голду в кровати, лежит скрюченная, как черныйклубок, и плакать уже не может.

     -- Встань, -- говорю я ей, -- жена моя, разуйся и сядем на пол -- траурсправлять по завету божьему. "Господь дал, господь и взял", -- не мы первые,не мы  последние.  Пусть  нам кажется, что  никогда у нас  никакой Хавы и небыло...  Или возьмем для примера Годл, которая ушла от нас невесть куда, богзнает,  увидим  ли  мы  ее  когда-нибудь. Всевышний -- бог  милосердный,  онведает, что творит!     Изливаю  я так  свое  горе и чувствую, что слезы  душат меня, клубком кгорлу  подкатываются. Но  Тевье -- не баба.  Тевье сдерживает себя. Положим,это только так говорится "сдерживает себя", потому что, во-первых, вы толькоподумайте,  какой позор... А во-вторых,  как же можно сдерживать себя, когдатеряешь  такое дитя,  такой брильянт, такую дочь,  которая чуть ли не большевсех  детей дорога сердцу моему  и сердцу  матери? Почему, я  и сам не знаю.

Может быть,  потому  что в детстве она часто и подолгу хворала, перетерпела,бедняжка,  всяческие муки.  Мы просиживали  над нею  ночи  напролет,  не разпрямо-таки  вырывали   ее  из  рук   смерти,   отхаживали,  как   отхаживаютполурастоптанного  цыпленочка,  --  ибо  если  бог  захочет, он  из  мертвыхвоскрешает,  как в молитве сказано:  "Не  умру, но  жить  буду!" -- если  несуждено умереть, то не умирают. А может быть, потому что она такая ласковая,преданная,  всегда любила нас обоих всем  сердцем, всей душой. Спрашивается,как же  она могла причинить нам горе? Но такова уж,  видать,  наша  доля. Незнаю,  как  вы,  а я  верю в судьбу. А  во-вторых, это -- наваждение, порча,вроде колдовства! Можете смеяться  надо мной, но уверяю  вас,  -- я вовсе нетакой отпетый дурак, чтобы верить в чертей, в домовых и прочую нечисть.  А вколдовство, понимаете ли, верю,  ибо что же это,  если  не  колдовство?  Вотпослушайте, что дальше было, -- и вы со мною согласитесь...

     Словом,  если сказано  в наших  священных книгах: "Не  своею  волею живчеловек" -- сам себя  человек жизни не лишает, -- то говорится это  недаром:нет на свете раны, которая  бы не залечилась, и нет горя, которое не было бызабыто. То  есть забыть не забудешь,  но  что поделаешь? "Человек  животномуподобен", --человек должен трудиться, маяться, горе мыкать ради куска хлеба.

Принялись мы, знаете  ли, все за работу: жена  и дети -- за крынки, я --  затележку и конягу,  и --  "все в мире по заведенному порядку"  -- жизнь  идетсвоим чередом.  Наказал я в доме, чтобы имя Хавы никто не смел упоминать, --нет Хавы!  Вычеркнута  -- и  кончено!  Собрал я  немного  свежего  товара  иотправился в Бойберик к своим покупателям.

     Приехал в Бойберик -- все обрадовались:     -- Как поживаете, реб Тевье? Что это вас не видать?     -- Да  как мне поживать? -- отвечаю. -- Сказано: "Обнови  дни  наши яковстарь!" Тот же неудачник, что и прежде. Коровка у меня пала...

     -- И что это, -- говорят они, -- с вами всякие чудеса случаются?     И  каждый  в  отдельности  расспрашивает  меня, какая коровка  пала,  исколько  она стоила, и сколько  коров у меня еще осталось... И  посмеиваютсяпри  этом,  развлекаются...  Известно,  богачи  любят  пошутить над беднякомнеудачником, особенно после обеда, когда на душе спокойно, а на дворе жарко,и зелено, и дремать хочется... Но Тевье не из тех, с кем можно шутки шучить.

Дудки,  мол,  так вы  и узнали, что  у меня  на  душе  творится!  Покончив спокупателями, пустился я порожняком в обратный путь. Еду лесом, лошадке волюдал, пускай себе плетется да украдкой травку пощипывает... А сам углубился всвои думы, и всякие мысли приходят мне на ум: о жизни и  о смерти, об этом ио том свете, и что такое мир божий,  и для чего живет  человек... Размышляю,стараюсь рассеяться, чтобы не думать о ней, о Хаве... Но как назло, в головулезет именно она, только она. То вижу ее высокую,  красивую  и стройную, каксосна,  а  то --  наоборот, представляется  мне,  как я  держу ее  на руках,маленькую, болящую, дохлятинку, и она, словно  цыпленок, склонила головку комне на плечо: "Чего тебе, Хавеле? Дать хлебушка кусочек? Молочка?" И забываюна  минуту  все,  что она  натворила, и тянет  меня  к  ней,  и душа  болит,тоскует... Но лишь вспомню,  -- кровь  во  мне  закипает, огнем  разгораетсязлоба и на нее, и на него, и на весь мир, и на себя самого: почему я не могузабыть о ней ни  на минуту, почему не могу вычеркнуть, вырвать ее из сердца?Не заслужила  она  разве  этого? Для  того  ли должен  Тевье всю  свою жизньмаяться, горе мыкать, носом землю рыть, детей растить, чтобы они потом вдруготрывались  и  опадали,  словно шишки с дерева, и  чтобы  заносило их ветромневесть куда?  Вот,  к примеру, думаю  я,  растет дерево  в  лесу,  дуб... Иприходит человек  с топором,  отрубает ветвь, вторую, третью...  А что такоедерево без ветвей? Взял бы ты лучше, человече, подрубил бы дерево под корень-- и дело с концом! Зачем оголенному дереву в лесу торчать?!     Размышляю  я  таким  образом  и   вдруг  чувствую,  что  лошаденка  мояостановилась  -- стоп! В  чем  дело? Поднимаю голову, гляжу --  Хава!  Та жеХава, что  и  прежде, ничуть не  изменилась, даже  платье на  ней  то  же!..

Первое,  что  приходит  на   мысль,  --   соскочить  с  телеги,  обнять  ее,поцеловать... Но тут же  спохватываюсь:  "Тевье,  ты что  --  баба?"  Дергаювожжу: "Но, растяпа!" -- и сворачиваю вправо. Смотрю -- и она вправо и рукоймашет, будто говоря: "Погоди минутку,  мне сказать тебе кое-что нужно..."  Ичто-то внутри у  меня  обрывается, руки и  ноги  не слушаются...  Вот-вот  стелеги спрыгну! Однако сдерживаю себя и  сворачиваю  влево. Она  тоже влево,смотрит на меня дикими глазами, лицо у нее помертвело...

     "Что делать? --  думаю.  -- Стоять, или  дальше  ехать?"  Но не успеваюоглянуться, как она уже держит коня за уздечку и говорит:     -- Отец! Пусть я умру, если ты с места сдвинешься! Прошу тебя, выслушайменя прежде, отец дорогой! Папа!     "Эге! --  подумал я.  --  Силой взять  меня хочешь?  Нет, душа моя!  Незнаешь  ты, видать,  отца  своего..." И давай  нахлестывать лошаденку на чемсвет стоит!  Лошаденка  тронула с места,  скачет, но  то и дело голову назадповорачивает да ушами прядает.

     -- Но-но! -- говорю я.  --  "Не приглядывайся к посудине" -- не смотри,умник мой, куда не следует!..

     А самому, думаете, разве  не  хочется мне обернуться, хоть одним глазомпосмотреть на то место, где она осталась? Но нет, Тевье -- не женщина. Тевьезнает, как обходиться с дьяволом искусителем...

     Словом,  не  буду растягивать  -- жаль вашего времени. Если суждены мнезагробные муки, то я, конечно, их уже отбыл, а что такое ад, геенна огненнаяи  прочие ужасы, которые в  наших  священных книгах описываются, -- об  этомспросите меня, я вам расскажу. Всю дорогу мне казалось, что она бежит следоми кричит: "Выслушай меня, отец-родитель!" Мелькнула мысль. Тевье! Не слишкомли много ты берешь  на себя?  Что тебе  сделается,  если  ты остановишься наминутку и выслушаешь, чего она хочет? Может быть, она сказала бы такое,  чтотебе следовало бы знать? Может быть, она, чего доброго, раскаивается и хочетвернуться? Может быть, ей с ним жизнь невтерпеж  и она просит тебя помочь ейвырваться  из  ада?..  Быть  может то,  быть  может другое, множество  таких"бытьможетей" проносится у меня в голове,  и я  снова  вижу  ее  ребенком, ивспоминается изречение: "Как отец сжалится над детьми своими", -- нету, мол,у  отца  плохого  дитяти, и  мучаюсь я,  и сам  о себе говорю, что  "жалостинедостоин" -- не стою я  того,  что  земля  меня носит! В  чем дело? Чего тыгорячишься,  сумасшедший упрямец? Чего  шумишь?  Повороти,  изверг, оглобли,помирись  с ней, ведь  она -- твое дитя, ничье  больше!.. И  приходят  мне вголову  какие-то  необыкновенные,  странные  мысли:  "А  что такое  еврей  инееврей? И зачем  бог создал  евреев и неевреев? А уж если он создал и тех идругих, то  почему они должны  быть  так разобщены, почему должны ненавидетьдруг друга, как если бы  одни были от  бога, а  другие  --  не от  бога?"  Идосадно мнe, почему я не так сведущ, как иные, в книгах, почему не так учен,чтобы найти толковый ответ на все эти вопросы.

     И,   чтобы   рассеяться,  я  начинаю  предвечернюю  молитву:  "Блаженнывосседающие  в  чертогах  твоих   и  славящие  тебя  вовеки!"   Молюсь,  какполагается, вслух, с напевом.

     Но что толку от моей  молитвы, от напевов,  когда в глубине души звучитсовсем  другое: "Ха-ва!  Ха-ва!"  И чем громче я пою "блаженны", тем  громчепоет во  мне "Ха-ва", и чем больше  я хочу  забыть о ней, тем  больше и ярчевстает она  передо  мною, и  кажется мне,  что я слышу ее  голос, взывающий:"Выслушай меня, отец!"  Затыкаю уши, чтобы не слышать, закрываю глаза, чтобыне  видеть,  читаю  молитву и  не слышу, что произносят мои уста, бью себя вгрудь  и не знаю за что... И вся моя жизнь расстроена,  и сам я расстроен, иникому не говорю  об этой встрече, и  никого не расспрашиваю о ней,  о Хаве,хотя знаю, хорошо знаю, где  она  и где  он и что они делают... Но никогда иникто от меня ничего не узнает! Не дождутся  враги  мои, чтобы я кому-нибудьпожаловался! Вот какой человек Тевье!     Хотелось  бы мне знать,  все ли мужчины  таковы,  или это я один  такойсумасшедший? Вот, к  примеру, иногда бывает... Не будете смеяться надо мной?Боюсь -- будете... Иной раз,  бывает, надену субботний кафтан  и отправляюсьна  станцию... Готов уже сесть в поезд и поехать к  ним --  я знаю,  где ониживут. Подхожу к кассиру и прошу дать мне  билет. "Куда?"  -- спрашивает он.

"В Егупец",  --  отвечаю. А он:  "Такого  города  нет у меня..." -- "В такомслучае  я не виноват..." -- говорю  я и возвращаюсь домой.  Снимаю субботнийкафтан и снова за работу... Как там говорится: "Каждый за свое дело, всяк засвою  работу",  --портной -- за ножницы,  сапожник -- за верстак... Смеетесьнадо мной? Я так и говорил. Я даже знаю, что вы думаете. Вы думаете: "Не вседома у Тевье!.."     Поэтому я полагаю, что хватит  на  сей  раз.  Будьте здоровы  и  пишитеписьма.  Но, ради бога, не забывайте, о чем я  вас просил: ни слова об этом!То есть  книжки  из  этого  не делайте!  А уж если придется писать, пишите оком-нибудь другом, не  обо мне. Обо мне  забудьте. Как в писании сказано: "Ипозабыл его", -- нет больше Тевье-молочника!

         1906

ШПРИНЦА

 

 

     Большой  и  сердечный привет  вам, пане Шолом-Алейхем!  Мир вам, вам  идетям вашим!  Сто лет мы с вами не видались! Батюшки, сколько воды с тех порутекло! Сколько  горя оба мы, да и весь народ наш, пережили за эти нескольколет. Кишинев, "коснетуция",  погромы,  беды  да напасти*,  -- ах ты  господивладыко небесный!  Я даже  удивляюсь  вам, -- извините,  что прямо скажу, --ведь вы же  и на столечко не изменились, -- тьфу, тьфу, не сглазить бы! А наменя  взгляните: шестидесяти еще нет, а как  поседел Тевье! Шутка ли,  "мукивоспитания  детей" -- чего только от них не натерпишься! А кому еще на  долювыпало столько горя из-за детей, сколько мне? У меня новая беда стряслась --с дочкой Шпринцей, да  такая  беда, что ее и сравнить нельзя с тем, что былораньше.  И тем не  менее, как  видите, ничего, живем... Как это там сказано:"Не по своей воле жив человек", -- хоть лопни, а напевай песенку:

     Что мне жизнь и что мне целый свет,     Если нету счастья, если денег нет?

     Словом, как в писании сказано:  "И  возжелал всевышний  удостоить своеймилостью", -- захотел  господь  бог  облагодетельствовать  своих  евреев,  исвалилось на нашу  голову  новое горе, новое несчастье  -- коснетуция.  Ну икоснетуция! Начался вдруг переполох среди наших богачей. Пустились наутек изЕгупца за  границу, теплые  воды придумали, нервы,  соляные ванны, вчерашнийдень, прошлогодний снег... Ну, а коль скоро из Егупца разъехались,  так уж иБойберик с его воздухом, лесом и дачами насмарку пошел... Но велик наш  бог,чье око не дремлет и неусыпно следит, как бы  бедняки  не перестали мучитьсяна  белом свете,  -- и выдалось у нас лето  -- ай-ай-ай!  Понаехали  к нам вБойберик из Одессы, из Ростова, из Екатеринослава,  из Могилева, из Кишиневатысячи богачей, толстосумов, миллионщиков! Видать,  коснетуция эта самая тамеще свирепее, чем  у нас  в Егупце, потому что  бегут  оттуда  беспрестанно,бегут без оглядки. Вы, пожалуй,  спросите, чего они бегут к нам? На это естьодин ответ: наши чего бегут к ним? Так уж, слава богу, повелось: чуть толькозаговорят о погромах, евреи начинают метаться из одного города в другой, какв писании сказано:  "И ехали, и отдыхали,  отдыхали  и снова ехали",  -- чтоозначает  --  вы к  нам,  а  мы  к вам...  Между  тем Бойберик,  можете себепредставить,  превратился в большой город, полно народу, женщин  и  детей. Адети любят покушать, им молоко да масло подавай... А где взять молочное, какне у Тевье? Короче  говоря,  Тевье вошел в  моду. Со  всех  сторон: Тевье  иТевье!  Реб  Тевье, пожалуйста, сюда!  Реб Тевье, зайдите ко мне! Шутка  ли,когда бог захочет...

     Однажды случилось такое дело.  Было это накануне пятидесятницы. Приехаля со своим товаром к одной из моих покупательниц, к молодой богатой вдове изЕкатеринослава. Поселилась она в Бойберике на лето с сыном Арончиком и, самипонимаете, первым делом познакомилась со мной.

     -- Мне, -- говорит она, вдова  то  есть,  -- вас  рекомендовали. У вас,говорят, самые лучшие молочные продукты.

     -- Еще бы!  -- отвечаю. -- Недаром царь Соломон сказал, что доброе  имягремит по свету, аки трубный глас. А  если хотите, --  говорю,  -- могу  вамрассказать, как толкует это место мидраш...

     Но она, вдова то  есть, перебивает меня и говорит, что она -- вдова и втаких вещах мало сведуща. Не  знает, мол, с чем  это едят... Главное,  чтобымасло было свежее и творог вкусный... Ну, поди поговори с женщиной!     Словом, я стал бывать  у екатеринославской вдовы дважды в  неделю -- попонедельникам и  четвергам, точно  по календарю. Доставляю  товар,  даже  неспрашиваю, нужно или не нужно. Стал  своим человеком и по  обыкновению началприглядываться к порядкам в доме, сунул нос на  кухню, сказал раз-другой то,что считал нужным сказать.  Поначалу,  как  водится, прислуга  меня осадила,чтоб не вмешивался, чтоб не заглядывал в чужие горшки. В другой раз, однако,прислушались  к  моим  словам, а  там  и  советоваться со мной  стали: вдоваразглядела, кто такой Тевье. Дальше -- больше, и вот однажды открыла она мнесвое сердце. С Арончиком у нее беда! Помилуйте, парню двадцать с лишним лет,а у него одни лошади да "лисапед"  на уме,  да еще рыбная  ловля, а  больше,говорит,  он  знать  ничего не желает.  Слышать  не  хочет ни о делах, ни  оденьгах. Отец оставил ему приличное наследство, почти что миллион, а он дажене интересуется! Только и знает -- тратить, руки у него, говорит, дырявые!     -- Где он,  -- спрашиваю, --  ваш  сынок?  Давайте-ка его сюда, я с нимнемного потолкую, поучу его малость уму-разуму, приведу парочку изречений?     А она смеется:     -- Что вы! Вы ему коня приведите, а не изречение!     Говорим  мы, и  вдруг  посреди нашего  разговора "появилось дитятко" --пожаловал  Арончик   собственной   персоной...  Здоровенный  такой   детина,стройный,  как  сосна,  кровь с молоком. Широкий  пояс  прямо,  извините, наштанах, часики в кармашке, рукава засучены повыше локтей.

     -- Где ты был? -- спрашивает мать.

     -- Катался на лодке, -- отвечает, -- рыбу удил...

     -- Прекрасное занятие, -- говорю я, -- для такого паренька, как вы. Тутмогут весь дом разнести, а вы там будете рыбку ловить!     Взглянул  я на  мою  вдову, -- покраснела  как  маков цвет, даже в лицеизменилась.  Наверное, думала,  что сынок схватит  меня  ручищей за шиворот,надает,  сколько влезет, оплеух и вышвырнет,  как битый горшок...  Глупости!Тевье таких штук не боится! У меня -- что на уме, то на языке!     И что  же вы  думаете? Услыхав такие  речи,  парень  отступил  на  шаг,заложил руки за спину, свистнул как-то по-особенному, окинул меня взглядом сголовы  до  пят да  вдруг  как расхохочется!  Мы  даже испугались,  -- уж нерехнулся ли  часом? И -- знаете,  что я вам скажу? -- с этих самых пор мы  сним подружились, лучшими приятелями  стали! Должен признаться: парень мне  скаждым разом все больше нравился. Правда, -- мот, шалопай, деньгам счета  незнает и  к  тому же с придурью.  Встретит, к примеру,  нищего, сунет  руку вкарман  и подаст,  не считая. Ну, кто так делает? Или снимет с себя  пальто,целехонькое, новенькое и отдаст первому встречному.  Ну, что говорить, когдау  человека не все  дома! Мать,  бедную, от  души  было  жаль! Плачется мне,бывало,  -- что делать? Просит меня, чтобы я  с ним  потолковал. Я, конечно,готов: жалко  мне, что ли? Денег стоит? Принимался рассказывать ему истории,приводил примеры, изречения, притчи, -- как Тевье умеет.  А он как раз любилменя  послушать, расспрашивал  о  моем  житье-бытье,  какие у меня порядки вдоме.

     -- Хотел бы я, -- говорит он однажды, -- как-нибудь побывать у вас, ребТевье.

     -- За чем же дело стало? Хотите  побывать у Тевье, прокатитесь разок комне на хутор. У вас достаточно лошадей и лисапедов. А в крайнем случае можнои  пешком пройтись, --  авось ноги не  отвалятся! Это  недалеко,  только леспересечь...

     -- А когда, -- спрашивает он, -- вы бываете дома?     -- Меня,  -- говорю,  --  можно  застать  дома  только в субботу или  впраздник. Погодите-ка, знаете что? В будущую  пятницу  у нас  пятидесятница.

Если  хотите, прогуляйтесь  к нам на хутор, моя жена  угостит вас  молочнымиблинчиками,  да такими...  -- и добавляю  по древнееврейски: --  каких  нашипредки и в Египте не едали...

     -- Что это  значит?  --  спрашивает он.  -- Вы же знаете,  что по частидревнееврейского я не очень-то силен.

     -- Знаю, -- говорю, -- что вы не очень-то сильны. Если бы вы  учились вхедере, как я когда-то учился, вы бы тоже кое-что кумекали...

     Рассмеялся он и говорит:     -- Ладно! Буду вашим гостем: в первый день праздника приеду, реб Тевье,кое с кем из моих знакомых к вам  на блинчики, только уж вы,  -- говорит, --смотрите, чтоб горяченькие были!     -- С пылу, с жару! -- отвечаю. -- Со сковородки -- прямо в рот!     Приезжаю домой и говорю своей старухе:     -- Голда, у нас будут гости на праздник.

     -- Поздравляю! -- отвечает. -- Кто такие?     -- Об этом после узнаешь, -- говорю. -- Ты приготовь побольше яиц; сыраи масла у  нас достаточно. Напечешь  блинчиков  на три персоны, но на  такиеперсоны, которые не дураки покушать, а в писании ничего не смыслят!     --  Наверное, --  говорит  она, -- напросился какой-нибудь  растяпа  изголодающей губернии?     -- Глупая ты, Голда! Во  первых, --  говорю, -- не велика беда, если мыбедного  человека накормим праздничными блинчиками.  А  во-вторых,  да будеттебе известно, дорогая моя супруга, благочестивая и смиренная госпожа Голда,что одним из наших гостей будет сынок  вдовы, тот самый Арончик, о котором ятебе рассказывал.

     -- Ну, -- отвечает она, -- это совсем другое дело!     Вот она,  сила миллионов! Даже  моя Голда, едва  почует  деньги, совсемдругим человеком становится.  Таков мир, что и говорить! Как это  в  молитвесказано:  "Сребро  и  злато  --  дело  рук  человеческих,  --  деньги  губятчеловека...

     Короче, -- наступил радостный, зеленый праздник. О том, какая красота уменя на хуторе в эту пору, как там зелено, светло и  тепло, вам рассказыватьнечего. Самый крупный богач у  вас в городе мог бы пожелать себе иметь такоеголубое небо, такой зеленый лес, такие пахучие  сосны, такую  чудесную траву-- корм для коровок, которые стоят,  жуют и смотрят вам в глаза, будто желаясказать:  "Вы  нас  всегда такой  травкой кормите,  а  уж молока мы  вам  непожалеем".

     Нет, говорите что хотите, предложите мне самое прибыльное дело, но еслидля этого понадобится переехать из деревни в  город,  я с вами не поменяюсь.

Где у  вас в  городе такое небо? Как  в молитве говорится: "Небеса -- чертоггосподен",  -- только  богу под стать  такое небо!  В  городе,  если  головузадерешь,  --  что увидишь?  Дом,  крышу,  трубу.  Но  разве есть там  такиедеревья? А уж если и попадется деревцо, так вы на него хламиду напяливаете.

     Одним словом, гости мои налюбоваться  не могли,  когда ко мне на  хуторприехали. Прибыли они, четыре молодца, верхом. Лошадки -- одна другой лучше.

А уж  под Арончиком была  лошадка...  Жеребец! Настоящий  мерин!  За  тристарублей такого не купишь.

     -- Милости просим,  дорогие гости!  -- говорю я. --  Это вы что же радипраздника решили верхом прокатиться?* Да ладно! Тевье не такой уж праведник,а если вас, даст бог, на том свете посекут за это, -- не мне больно будет...

Эй, Голда! Присмотри-ка  там,  чтобы блинчики были готовы,  и пусть  вынесутстол сюда, во двор, в доме мне перед гостями хвастать нечем...  Эй, Шпринца,Тайбл, Бейлка! Куда вы там запропастились? Пошевеливайтесь!     Командую я эдак, и  вот вынесли стол, стулья, скатерть, тарелки, ложки,вилки, соль и тут же -- Голда моя с  блинчиками, горячими, пламенными, прямосо  сковороды, вкусными,  жирными --  объедение! Гости  мои  нахвалиться  немогут...

     -- Чего ты стоишь? -- говорю я жене.  -- Повторить надо ради праздника!Сегодня  у  нас пятидесятница, а в  этот  день  стих "хвалю тебя" произносятдважды!

     Голда, недолго думая, снова  наполняет миску, а Шпринца подает к столу.

Вдруг посмотрел я на моего Арончика и вижу, что он загляделся на мою Шпринцу-- глаз с нее не сводит. Что он такое на ней увидел?     -- Кушайте! -- говорю я ему. -- Почему вы не едите?     -- А что же я, по-вашему, делаю? -- спрашивает он.

     -- Вы, -- говорю, -- смотрите на мою Шпринцу...

     Поднялся  хохот,  все  смеются,  смеется  и  Шпринца.  И  всем  весело,радостно... Чудесный, славный праздник! Поди знай, что радость эта обернетсябедой,  несчастьем,  горем,  наказанием  божьим  на  мою  голову!..  Но  чтоговорить! Человек глуп!  Человек разумный не  должен  все принимать близко ксердцу, надо понимать, что как есть, так и следует быть. Ибо, если бы должнобыть иначе,  то и было  бы не так, как есть. Разве  не  читаем мы в псалмах:"Уповай на бога", -- ты, мол, только понадейся на него, а уж он постарается,чтоб  тебя  в  три  погибели  согнуло...  Да  еще  скажешь:  "И  то  благо!"Послушайте,  что  может  случиться на  белом свете, но  прошу  вас, слушайтевнимательно, так как только сейчас и начинается настоящая история.

     "И  бысть  вечер,  и  бысть  утро", --  однажды вечером  приезжаю домойраспаренный, измученный беготней  по дачам  в Бойберике  и  застаю  во двореоколо дома привязанного к дверям знакомого коня. Готов  поклясться,  что этоконь Арончика, тот самый мерин, которого я в триста целковых оценил. Подошеля  к нему, шлепнул  его по боку, пощекотал шею,  гриву  потрепал. "Приятель,говорю, друг сердечный, что  ты тут делаешь?"  А  он  повернул  ко  мне своюславную  морду  и  смотрит  умными  глазами, будто сказать хочет: "Что  меняспрашивать? Хозяина спроси".

     Вхожу в дом и принимаюсь за жену:     -- Скажи-ка мне, Голда-сердце, что тут делает Арончик?     -- А я почем знаю? -- отвечает она. -- Ведь он из твоих дружков.

     -- Где же он?     -- Ушел, -- говорит, -- с детьми в рощу на прогулку.

     --  Что за прогулки ни с того ни  с  сего? -- говорю и велю подавать настол.

     Поужинал и  думаю: "Чего ты,  Тевье,  так расстроен? Человек приходит ктебе в гости, что же тут волноваться? Наоборот..."     А в это время гляжу: идут мои девицы с этим молодчиком, в руках букеты,впереди обе младшие -- Тайбл и Бейлка, а позади Шпринца с Арончиком.

     -- Добрый вечер!     -- Здравствуйте!     Арончик подошел  ко мне -- какой-то странный,  поглаживает  коня,  жуеттравинку.

     --  Реб  Тевье, --  говорит  он,  --  хочу с вами дело сделать. Давайтелошадками поменяемся.

     -- Не нашли, -- говорю, -- над кем смеяться?     -- Нет! -- отвечает. -- Я это серьезно.

     -- Вот как? Серьезно? Сколько же, примерно, стоит ваша лошадка?     -- А во сколько, -- спрашивает, -- вы ее цените?     -- Я ценю ее, боюсь сказать, рублей в триста, а может быть, и с гаком!     А он смеется и говорит, что конь стоит больше чем втрое. И опять:     -- Ну как? Меняемся?     Не понравился мне  этот  разговор:  ну,  что это  значит  --  он  хочетвыменять своего  коня  на мою  развалину? Предложил я  ему отложить дело  додругого раза и спрашиваю  в  шутку: неужто он специально ради этого приехал?"Если так, говорю, то зря потратились..." А он мне серьезно:     -- Приехал я  к вам,  собственно, по  другому  делу. Если  вам  угодно,пойдемте немного прогуляемся.

     "Что за прогулки такие?" -- подумал я и направился с ним в рощу. Солнцеуже давно село. В роще темновато, лягушки у плотины квакают, от травы аромат-- благодать!  Арончик  идет,  и я иду, он  молчит, и  я  молчу. Наконец  оностанавливается, откашливается и говорит:     -- Что бы вы сказали, реб Тевье, если бы я, к примеру, сообщил вам, чтолюблю вашу дочь Шпринцу и хочу на ней жениться?     -- Что  бы  я  сказал?  --  говорю. --  Я  бы  сказал,  что  одного  изсумасшедших надо вычеркнуть, а вас вписать...

     Посмотрел он на меня и спрашивает:     -- Что это значит?     -- А вот то и значит! -- говорю.

     -- Не понимаю.

     -- Значит, -- говорю, -- сметки не хватает. Как в писании сказано: "Очимудреца  в голове его..." Понимать  это надо так: --  умному  -- мигнуть,  аглупому -- палкой стукнуть...

     -- Я говорю  с вами  прямо,  --  отвечает  он  обиженно,  --  а вы  всешуточками да изречениями отделываетесь...

     -- Ну что же,  -- говорю я.  -- Каждый кантор  по-своему поет, а каждыйпроповедник для себя проповедует...  Если хотите знать, что вы проповедуете,переговорите прежде всего со своей мамашей,  -- уж она  вам все обстоятельноразъяснит...

     -- Что же я, по-вашему, мальчишка, который должен у мамы спрашиваться?     -- Конечно, -- говорю, -- вы должны спроситься  у  матери. А мать  вам,наверное, скажет, что вы не в своем уме, и будет права.

     -- И будет права?     -- Конечно, -- говорю, -- будет права. Посудите сами, какой же вы женихдля  моей  Шпринцы? Разве  она вам ровня?  А главное, каково-то вашей материпородниться со мною?     --  Ну,  если  так,  --  отвечает он,  --  то  вы, реб  Тевье,  глубокоошибаетесь. Я не  восемнадцатилетний мальчик и вовсе не намерен  подыскиватьродственников для моей мамаши.  Я знаю, кто вы такой и кто  ваша дочь... Онамне нравится, я так хочу, и так оно и будет!     -- Извините, -- говорю, -- что перебиваю. С одной стороной, насколько явижу, вы уже поладили. А как обстоит дело с другой стороной?     -- Не понимаю, о чем вы говорите.

     --  Я имею  в виду, --  говорю, -- свою дочь, Шпринцу... С  ней  вы ужеговорили? Что она вам сказала?     А он будто обиделся и говорит с улыбкой:     -- Ну,  что за  вопрос! Конечно,  говорил  с ней и не один, а несколькораз. Ведь я сюда каждый день приезжаю.

     Понимаете? Он ежедневно сюда приезжает, а я  даже не  знаю об этом? Эх,Тевье, Тевье! Голова  садовая! Ведь  тебя соломой  кормить надо! Если ты такдашь себя за нос водить, тебя и купят и продадут ни за грош, осел ты эдакий!     Подумал я так  и  повернул  с  Арончиком к дому. Распрощался он с  моейкомандой, вскочил на коня и -- марш в Бойберик.

     Теперь оставим, как  вы в своих  книжках пишете, царевича и примемся зацаревну, за Шпринцу то есть...

     --  Скажи-ка  мне,  дочка, хочу  я  тебя спросить,  --  говорю я ей, --расскажи-ка мне, пожалуйста, о чем это с тобой договорился Арончик без моеговедома?

     Но  можно  ли  добиться ответа  от дерева?  Так  и от нее!  Покраснела,опустила  глаза, как невеста,  набрала  полон рот воды и --  молчок!  Ладно,думаю, сейчас говорить не  хочешь, после скажешь...  Тевье -- не баба: он  иподождать  может.  Выждал  я  некоторое  время, потом как-то улучил минутку,когда остались мы нею с глазу на глаз, и говорю:     -- Скажи мне,  Шпринца, хочу тебя спросить: знаешь ли ты хотя  бы этогоАрончика?

     -- Конечно, знаю! -- отвечает она.

     -- Знаешь ли ты, что он -- свищик?     -- Что значит свищик?     -- Пустой орех, -- говорю, -- что свистит.

     -- Ошибаешься! -- отвечает она. -- Арнольд -- хороший человек.

     --   Уж  он,   --  говорю,  --   у  тебя  Арнольдом  называется,  а  неАрончик-шарлатан.

     --  Арнольд,  -- отвечает она, --  не  шарлатан, у него сердце  доброе.

Арнольд живет  среди  низких  людей,  которые только и  знают, что деньги даденьги!

     -- Вот как! -- говорю. -- И ты, Шпринца, уже стала философствовать?  Тытоже возненавидела деньги?     Словом, чувствую по разговору, что дело  у них зашло довольно далеко, испохватился я поздновато -- назад не воротишь. Я свою публику знаю! Уж я вамкак-то говорил,  что  дочери Тевье,  будь  они  неладны,  ежели  прилипнут кчеловеку, так всем сердцем, всей душой! И подумал я: "Глупец! Всех на  светеумнее хочешь быть? Может  быть,  это от бога? Может быть, так суждено, чтобыименно через эту вот тихоню Шпринцу ты был вознагражден за все удары и муки,что тебе  пришлось  перенести?  Может быть,  суждено  тебе  на старости  летобрести покой  и почувствовать, что  значит жить на белом свете? Может быть,суждено  тебе  иметь  дочь-миллионщицу? А  что? Не  пристало  тебе? Где  этосказано,  что Тевье должен  всю  жизнь бедствовать, таскаться  с лошаденкой,доставлять сыр и  масло егупецким богачам,  заботиться,  чтоб им  было  чегожрать? Кто знает, может быть, мне предначертано свыше,  чтобы я  на старостилет  сотворил что-нибудь хорошее,  сделался  благотворителем,  гостеприимнымхозяином,  а может быть,  и  вовсе  засел  бы  с  учеными людьми  и  занялсясвященными книгами?" Такие вот чудесные, золотые мечты лезут в голову... Какв молитве сказано: "Много дум в сердце человеческом", -- или как наши мужикиговорят: "Дурень думкою богатеет..." Захожу  в  дом, отзываю в  сторону своюстаруху и завожу с ней разговор:     -- Что  было бы,  -- говорю, -- если бы наша  Шпринца, к примеру, сталамиллионщицей?     -- А что это значит "миллионщица"?     -- Миллионщица значит -- жена миллионщика!     -- А что такое миллионщик?     -- Миллионщик, -- говорю я, -- это человек, у которого есть миллион...

     -- А сколько это миллион?     -- Если ты дура, -- говорю я, -- и  не знаешь, сколько это миллион, тако чем же с тобой разговаривать?     -- А кто тебя просит разговаривать? -- отвечает она.

     И тоже права. Словом, проходит день, приезжаю домой.

     -- Был Арончик?     -- Нет, не был.

     Еще день проходит.

     -- Был парень?     -- Нет, не был...

     Зайти  под каким-нибудь предлогом к вдове мне  неудобно:  подумает, чтоТевье набивается в родственники... Кроме того, я чувствовал, что для нее всеэто, "аки роза среди терниев", нужно ей это, как пятое колесо телеге. Хотя яне понимаю  почему? Потому что  у  меня  нет миллиона? Так ведь зато у  менятеперь свойственница  --  миллионщица!  А у нее свойственник  -- кто? Нищий,бедняк, Тевье-молочник? Кому  же  зазнаваться -- мне  или ей?  Скажу  вам почистой  совести, я  стал желать этого брака, и не столько ради самого брака,сколько ради того, чтобы почувствовать себя победителем. "Черта бы их батькес матерью,  егупецким богачам, пускай знают, кто  такой  Тевье! До  сих  портолько и слыхать было, что Бродский да Бродский, будто остальные и не люди!"     Размышляю  я так однажды  по  пути  из  Бойберика  домой.  Приезжаю,  анавстречу  мне  старуха  с  радостной  вестью:  посыльный только-что  был изБойберика от вдовы, чтоб я обязательно сейчас же приехал туда, хотя бы срединочи. "Все равно, запрягай и поезжай, ты там очень нужен!"     --  Чего  это  им,  --  говорю,  -- так  приспичило? Что  это  они  такторопятся?     Взглянул я  на Шпринцу. Молчит, но  глаза ее говорят, -- ох и  говорят!Никто, как  я,  так не  понимал  ее сердца... Я все время боялся, -- мало личто, -- а  вдруг вся эта история кончится  ничем!  И  наговаривал я на этогоАрончика, как мог,  --  уж он, мол,  такой и эдакий. Но я видел, что это какгорохом об стенку, -- Шпринца тает, как свеча.

     Запряг я снова лошаденку и пустился  обратно уже к вечеру в Бойберик. Апо пути все думаю: "Чего это они меня так опешно вызывают? Насчет зарученья?Или помолвки? Так  ведь молодец, кажется,  мог бы приехать  ко мне?  Ведь  явсе-таки отец невесты". Но  тут же  рассмеялся:  где же  это видано на беломсвете,  чтобы  богач  к бедняку  первым  шел? Конец  света, что  ли, настал?Времена мессии наступили? Как  вот эти, нынешние молодчики,  меня  уговоритьхотят,  --наступит, мол, скоро время:  богач с  бедняком сравняются,  мое --твое, твое --мое? Все трын-трава! Мир  как будто вовсе не так глуп, -- а вотне перевелись же еще такие дураки! Эх-хе-хе!"     С  такими вот мыслями добрался я до Бойберика и прямо на дачу, к вдове.

Привязал лошаденку -- где вдова? Нет никакой вдовы! Где парень? Нет никакогопарня! Кто же меня звал?     -- Я вас звал! -- отвечает мне круглый, плотный человечек с  выщипаннойбородкой и толстой золотой цепочкой на брюшке.

     -- Кто же вы такой будете? -- спрашиваю я.

     --  Я, -- говорит  он, --  брат вдовы, Арончику дядей  прихожусь.  Менядепешей вызвали из Екатеринослава, я только-что приехал...

     -- В таком случае, -- говорю, -- с приездом вас!     Присаживаюсь, а он, увидев, что я сел, говорит:     -- Садитесь!     -- Спасибо, --  говорю, --  я  уже сижу. Как же вы поживаете? Как там увас насчет коснетуции?     На  это он мне ничего не ответил, развалился в качалке, руки в карманы,выпятил вперед свое брюшко с цепочкой и обращается ко мне:     -- Вас, кажется, зовут Тевье?     --  Да,  --  говорю,   --  когда  меня  вызывают  к  свиткам  торы,  топровозглашают: "Прийди, реб Тевье, сын Шнеера-Залмана..."     -- Послушайте, -- начал он, -- реб Тевье,  что я вам  скажу: к чему намдолгие разговоры? Давайте прямо приступим к делу.

     --  Ну что ж,  -- отвечаю. -- Еще Соломон-мудрый  говорил: "Всему  своевремя". Если нужно говорить о деле, давайте -- о деле. Я человек деловой...

     -- Это,  -- говорит  он, -- видать,  что  вы человек деловой... Вот я ихочу поговорить с вами  по-купечески... Хочу,  чтобы  вы мне сказали, толькооткровенно, во что нам обойдется эта история? Но только откровенно!     -- Если говорить  откровенно, --  отвечаю, --  то  я не знаю, о чем  выговорите?

     -- Реб  Тевье,  --  обращается  он ко  мне  снова,  не  вынимая  рук изкарманов. --Я спрашиваю, во что нам обойдется вся эта музыка?     --  Это, -- отвечаю  я, -- зависит от того, какую свадьбу вы затеваете.

Если вы имеете в виду устроить шикарную свадьбу, как вам пристало, то я не всостоянии.

     Уставился он на меня и говорит:     -- Не то вы  прикидываетесь простачком, не то вы и в самом деле... Хотяпо вас  не видать,  чтобы  вы были  простачком.  Сумели же вы заманить моегоплемянника   в  болото...  Пригласили  будто  бы  на  праздничные  блинчики,подставили там  красивую девушку,  --  дочь она вам или не дочь, -- в  такиетонкости  я  не вдаюсь... А она ему полюбилась, то  есть  понравилась... А отом, что он ей понравился, и толковать нечего, -- это само собой... Я ничегоне говорю, очень может быть, что она честная девушка и принимает,  бедняжка,все это всерьез... Я в такие тонкости не вдаюсь... Но вы не должны забывать,-- говорит он, -- кто вы такой и кто  такие мы. Ведь вы же разумный человек,как же вы можете допустить, чтобы молочник Тевье, который доставляет нам сыри масло, стал нашим родственником? А то,  что они друг другу  дали слово, --ну что ж, они его друг другу  и вернут. Большой беды  тут  нет.  Если  нужносколько-нибудь  заплатить  за  то,  что  она  его  освободят  от  слова,  --пожалуйста! Мы ничего против не имеем. Девица, -- говорит он, -- конечно, непарень, -- дочь она вам или не дочь -- в такие подробности а не вдаюсь...

     "Господи боже ты мой! -- думаю я. -- Чего от меня хочет этот человек?"     А тот не перестает говорить, так и барабанит у меня над  головой. Пустья  не думаю,  говорит он,  что мне  удастся устроить  скандал, растрезвонитьповсюду,  что его  племянник сватался  к дочери Тевье-молочника. Чтоб я себевыбил  из  головы,  будто  сестра  его  такой  человек,  из  которого  можновыкачивать деньги... Добром, говорит, получить у нее несколько рублей -- этоеще куда ни шло: вроде как пожертвование... Все мы, говорит, люди, надо инойраз оказать помощь человеку...

     Вы  хотите знать,  что я ему ответил? Ничего я, -- горе мне, -- ему  неответил. Как это говорится: "Прильпе язык мой к гортани моей", -- отнялась уменя  речь.  Поднялся я,  повернулся к дверям и --  нет  меня! Как от пожараудрал, как из тюрьмы!     У  меня  гудело  в голове,  мелькало  в  глазах, в ушах  звенели слова:"Откровенно  говоря...",  "Дочь  она  вам  или  не  дочь...",   "Вдова   длявыкачивания...", "Вроде как пожертвование..."     Подошел я к своей лошаденке, ткнулся  лицом в  тележку и --  не  будетесмеяться надо мной? -- расплакался.  И  плакал, и плакал... А когда  вдовольнаплакался  и,  усевшись,  выместил  на  своей  несчастной  кляче  все,  чтонакопилось  на  душе, -- обратился я, как  Иов*, к господу богу с  вопросом:"Что  ты такого увидел, господи, в старом Тевье? За что ты  его ни на минутуне оставляешь в покое? На мне, что ли, свет клином сошелся?"     Приезжаю домой,  застаю  всю свою  команду веселой --  не  сглазить бы!Ужинают. Шпринцы нет.

     -- Где Шпринца? -- спрашиваю.

     А они мне:     -- Что слышно? Зачем тебя звали?     -- Где Шпринца? -- спрашиваю я снова.

     А они опять:     -- Что слышно?     -- Ничего, -- говорю,  --  особенного  не  слышно. Тихо, слава богу.  Опогромах не слыхать...

     В эту минуту входит Шпринца. Заглянула мне в глаза  и села за стол  какни  в чем  не бывало, будто не  о ней  речь. По  лицу ее ничего не  узнаешь,только  притихла  уж  очень,  сверх  всякой  меры.  И  не  нравится  мне  еезадумчивость  и  какое-то  слепое  послушание.  Скажешь  ей: сиди --  сидит;скажешь: ешь -- ест; скажешь: пойди  -- пойдет. Окликнешь ее -- бросается...

Смотрю я на нее и щемит у меня сердце, и гнев внутри разгорается -- на кого,сам не знаю... Ах ты господи боже ты наш! За что караешь меня, за чьи грехи?     Короче,  вы хотите знать, чем  это кончилось? Такого конца я и злейшемуврагу  не пожелаю, и нельзя этого никому пожелать, потому  что горе детей --родителям худшее проклятье и кара божья.

     Кто знает, быть может,  меня кто-нибудь и проклял? Вы не верите в такиевещи? Ну,  а что же  это,  по-вашему?  Скажите  -- послушаем... Но о чем тутрассуждать? Расскажу вам конец.

     Однажды  к вечеру  еду  домой. Сами понимаете, каково у меня  на  душе:подумайте,  какая обида,  какой позор!  А дитя  свое  как жаль! А вдова?  --спросите вы. А  сын  ее?  Где там вдова! Какой там  сын! Уехали  и  даже  непопрощались. Стыдно признаться,  -- даже за сыр и масло  не  рассчитались сомной...  Но об этом что  говорить! Забыли,  наверное... Я  говорю о том, чтодаже не попрощались, так и  уехали.  Что перенесла Шпринца, об этом ни  однадуша не  знала, кроме меня,  потому  что  я отец, а отцовское сердце чует...

Думаете, она хоть словом обмолвилась? Жаловалась? Плакала? Э, не знаете вы втаком случае  дочерей Тевье!  Тихо,  вся  ушла  в себя, таяла, угасала,  каксвеча. Изредка лишь вздох прорвется, да такой, что клок сердца вырывает!     Словом,  еду я  так, углубился в  печальные размышления,  задаю вопросыгосподу  богу  и сам  на них отвечаю. И уже не столько бог меня трогает -- сним я уже кое-как поладил, -- сколько люди: почему люди такие злые? Разве немогут они добро творить? Зачем им нужно портить жизнь и другим и себе, когдаони  могли бы жить и хорошо и счастливо? Неужто бог создал человека для тогочтобы он мучился на земле? Зачем это ему нужно было?     С  такими думами приезжаю  к себе на хутор и вижу издали, возле гребли,скопище  людей -- крестьяне, крестьянки, девушки, парни и  малые ребята. Чтомогло  случиться? Пожара нет. Наверное, утопленник. Кто-нибудь купался возлегребли и утонул. Никто не знает, где  смерть подстережет,  как  мы говорим вмолитве...

     И  вдруг вижу,  бежит  моя  Голда,  шаль  по  ветру  развевается,  рукипростерты... А  впереди  мои  дети  -- Тайбл  и  Бейлка --  голосят, рыдают,надрываются:     -- Дочь! Сестра! Шпринца!     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

     О  чем я хотел  спросить вас? Да!  Вы когда-нибудь видели  утопленника?Никогда? Когда человек умирает, он почти всегда лежит с закрытыми глазами...

У утопленников глаза открыты... Не знаете, почему это так?     Извините меня, я отнял у вас много времени. Да и сам я занят: надо идтик лошаденке, развезти свой товар. Жизнь требует своего! Нужно и о  заработкеподумать, а о том, что было,  забыть.  Потому что  все, что землей прикрыто,должно быть забыто, а покуда жив человек, душу не выплюнешь. Никакие уверткине  помогут,  хочешь  не хочешь, а приходится  возвращаться к старой истине:покуда душа в теле, поезжай дальше, Тевье!     Будьте здоровы, а ежели вспомните обо мне, не поминайте лихом.

 

         1907

ТЕВЬЕ ЕДЕТ В ПАЛЕСТИНУ

     (Рассказано самим Тевье в железнодорожном вагоне)

     Батюшки,  кого  я вижу!  Как  поживаете,  реб  Шолом-Алейхем?  Вот  таквстреча! Даже не  снилось!  Ну, здравствуйте! Мир вам! А я,  понимаете,  вседумал да гадал: что за притча  такая? Что это  его столько времени не видатьни в Бойберике, ни в Егупце? Мало ли что случается: а вдруг, думаю, приказалдолго жить и  перебрался  туда, где  редьки с салом  не едят?  Но,  с другойстороны, думаю: неужто он такую глупость сделает? Ведь он  как-никак человекумный!  Ну, слава тебе  господи, что  привелось свидеться в добром здоровье,как это  там сказано: "Гора с горой" -- человек с человеком... Глядите вы наменя как-то так, будто не узнаете. Да ведь это же ваш старый приятель Тевье.

"Не  гляди на сосуд"*, -- вы не смотрите, что  человек в  новом кафтане. Этовсе тот же  злополучный Тевье, что и  был, ничуть не  изменился,  разве что,когда  приоденешься  по-субботнему,  то  и выглядишь  приличнее,  вроде  какбогатый, потому  что в дороге, на людях нельзя иначе, тем более, когда едешьв такую даль, в Палестину, -- шутка ли. Небось  удивляетесь, откуда у такогомаленького человечка, как Тевье, который всю жизнь торговал маслом да сыром,эдакие замашки? Ведь это только какой-нибудь Бродский мог бы себе  позволитьна старости лет такое путешествие! "Сплошь загадка", пане Шолом-Алейхем, всеясно  как  на  ладони,  поверьте  мне!  Вы только  будьте добры,  отодвиньтенемножко  ваш чемоданчик, я сяду рядом с вами  и расскажу  вам  историю. Вотпослушайте, что господь может устроить.

     Должен  вам прежде  всего сообщить, что  я,  не  про вас  будь сказано,остался  вдовцом. Умерла  моя Голда,  царство ей  небесное. Женщина была онапростая, без затей, но великая праведница. Пусть  уж она там за  детей своихзаступницей будет, достаточно она из-за них натерпелась, а может быть, из-заних она и  со свету ушла, перенести  не могла, что разбрелись они  в  разныестороны -- "кто в лес, кто по дрова". "Что это, прости господи, за жизнь, --говорила  она, -- когда ни дитяти,  ни теляти? Корова и та скучает, когда отнее теленка отлучают..."     Так, бывало, говорит она, Голда то есть,  и плачет горючими слезами.  Ивижу я, что женщина тает день ото дня как  свеча, и сердце у меня от жалостисжимается, и говорю я ей, душу изливаю:     -- Эх, Голда-сердце, сказано у нас: "Либо как детей, либо как  рабов"*,--  что  с  детьми, что  без  детей... Есть  у нас великий бог, милосердый ивсемогущий.  А все же,  -- говорю, --  столько  бы мне  счастья, сколько разслучается: выкинет господь-вседержитель такую  штуку,  врагам бы моим, такуюдолю!..

     Но ведь она, Голда, не  тем будь помянута, всего только женщина...  Вотона и отвечает мне:     -- Грешишь ты, Тевье! Нельзя грешить...

     -- Вот  тебе и  раз!  Разве  я  плохое  что-нибудь  сказал?  Что же  я,по-твоему, против бога, что ли, восстаю? Ведь если  господь бог создал  своймир так расчудесно, что и дети -- не  дети,  и родители -- трын-трава, сталобыть он знает, что делает...

     Но она не понимает, что я говорю, и отвечает ни к селу ни к городу:     -- Умираю я, Тевье, кто тебе ужин готовить будет?     Говорит она мне это и смотрит на меня такими глазами, что камень и  тотбыл бы тронут. Но Тевье  -- не женщина, отвечаю ей словцом, изречением и ещеизречением:     -- Голда, -- говорю я, --  ты столько лет была мне верна, неужели ты настарости лет в дураках меня оставишь?     Глянул на нее -- кончается человек!     -- Что с тобой, -- говорю, -- Голда?     -- Ничего! -- отвечает она едва слышно.

     Эге!  Вижу, что шутки плохи, запряг  я лошадку, поехал в город и привездоктора, самого лучшего доктора. Приезжаю домой, -- где там! Лежит моя Голдана полу со свечой в изголовье и выглядит,  покрытая черным, как кучка земли.

Стою  я и думаю: "Вот он и весь человек! Эх ты,  владыко небесный! Что ж этоты творишь с  твоим Тевье? Что я теперь делать  стану на старости лет,  горемое горькое!" И как сноп повалился наземь. Но -- кричи не кричи! Знаете, чтоя  вам  скажу?  Когда  видишь  перед  собой  смерть,  поневоле  вольнодумцемстановишься, начинаешь размышлять, "что мы и  что наша  жизнь", -- что такоенаш  мир с его планетами, что вертятся, с поездами, которые бешено  несутся,со  всем  этим  шумом  и  треском, и  что  такое  даже  сам  Бродский  с егомиллионами? Суета сует, чепуха и ерунда!     Словом,  нанял я человека -- по Голде "кадеш"* читать -- и уплатил  емуза год вперед. Что же мне оставалось делать, когда господь бог наказал меня,не дал мне мужчин -- одни женщины, дочери да  дочери,  будь они  неладны! Незнаю, все ли так мытарятся со своими дочерьми, или я один такой злосчастный,что  не везет мне  с ними?  То  есть против  них самих  я ничего не  имею, асчастье -- ведь оно от бога. Того, что они мне желают,  пошли  мне, господи,хоть половину!  Наоборот,  они чересчур уже преданы, а все, что чересчур, --вредно. Вот  возьмите мою младшую дочь, ее Бейлкой звать. Если бы  вы знали,что  это за человек!  Вы меня не первый день  знаете, -- год, да год, да ещеденек, -- и знаете, что я не из тех отцов, которые любят расхваливать  зазрясвоих детей. Но раз зашел  разговор о Бейлке, то я вам должен сказать в двухсловах:  с  тех  пор как господь бог Бейлками промышляет,  он  такой еще  несоздавал. О  красоте  и говорить нечего! Дочери Тевье, сами знаете, по всемусвету славятся как первые красавицы. Но она, Бейлка то есть, всех их за поясзаткнет,  что  и говорить,  --  всем  красавицам  красавица! Вот о ней можносказать словами  притчи  "Обманчива красота", --  не  в  красоте  дело, а  вхарактере. Золото, чистое золото, говорю я вам! Я для нее  всегда был первымчеловеком в доме,  но с  тех пор  как  моя Голда, да  будет  ей земля пухом,померла,  отец для  нее -- зеница ока! Пылинке  упасть на меня не дает. Уж яговорил про себя:  господь бог,  как сказано в молитве,  "предпосылает гневусвоему милосердие" --  посылает  исцеление  еще  до болячки.  Трудно  толькоугадать, что хуже  -- исцеление или болячка... Поди будь  пророком  и узнай,что  Бейлка  ради меня продаст  себя  за  деньги и  отошлет  отца  своего настарости лет  в Палестину! Положим,  это только  так  говорится --  отошлет.

Поверьте, она повинна  в  этом  так же,  как  и  вы.  Виноват кругом он,  ееизбранник,  --  проклинать  его не  хочу, пусть на  него казарма свалится! Аможет быть, если хорошенько  вдуматься да покопаться  поглубже, то виноват вэтом больше всех я сам,  потому  что  ведь у  нас  в талмуде так и  сказано:"Человек повинен..." Но мне ли вам рассказывать, что в талмуде говорится!     Короче, не буду вас долго задерживать. Прошел год и еще год, Бейлка моявыросла, стала, не сглазить бы, девицей на выданье. А Тевье знай свое: возитв тележке сыр и масло -- летом в Бойберик, зимой в Егупец, чтоб их затопило,как  содом!  Видеть не  могу этот  город  и  не столько  город,  сколько егожителей, и не всех  жителей, а  одного человека -- Эфраима-свата, пропади онпропадом! Вот послушайте, что может натворить сват.

     "И бысть день", -- приезжаю  я  однажды в середине сентября в  Егупец стоваром. Гляжу,  -- "и прииде Аман"* -- идет Эфраим-сват! Я вам о нем как-торассказывал. Человечек он хоть и въедливый, но  чуть  его завидишь, поневолеостановишься, -- такая уж сила у этого человека...

     -- Слышь ты, умница моя, -- говорю я своей кляче, -- а ну-ка постой тутмалость, я тебе пожевать дам.

     И останавливаю Эфраима, здороваюсь с ним и завожу разговор издалека:     -- Что слыхать насчет заработков?     -- Скверно! -- отвечает он со вздохом.

     -- А в чем дело?     -- Делать, -- говорит, -- нечего!     -- Совсем?     -- Совсем!     -- Что за причина? -- спрашиваю.

     --  Причина,  --  говорит  он,  --  в том,  что  браки  нынче  дома  незаключаются.

     -- Где же, -- спрашиваю, -- они нынче заключаются?     -- Где-то там, за границей...

     -- А как же  быть, -- говорю, -- такому человеку, как я, у  которого  идедушкина бабушка там не бывала?     -- Для вас, -- отвечает он и протягивает мне табакерку, -- для вас, ребТевье, у меня имеется товарец здесь, на месте...

     -- А именно?     -- Вдова,  -- отвечает  он, -- без детей, полтораста  рублей приданого,служила кухаркой в лучших домах...

     Гляжу я на него и спрашиваю:     -- Реб Эфраим, вы кому это сватаете?     -- Кому же, -- говорит, -- как не вам?     -- Тьфу, пропасть! Сдурели вы, что  ли? -- отвечаю  я, угощаю лошаденкукнутом и хочу ехать дальше.

     Тогда Эфраим говорит:     -- Извините меня,  реб  Тевье, если я вас обидел. Скажите, а кого же выимели в виду?     -- Кого же, -- говорю, -- иметь мне в виду, как не мою младшую?     Тут он даже подпрыгнул и хлопнул себя по лбу:     --  Погодите-ка! Вот хорошо, что напомнили мне, реб Тевье,  дай вам богдолгие годы!     -- Аминь! -- отвечаю. -- Желаю и вам до пришествия мессии  дожить. Но счего это на вас такая радость напала?     -- Хорошо! -- восклицает он. -- Замечательно! Лучше некуда!     -- Да в чем же дело?     --  У меня, -- говорит, -- для вашей младшенькой есть на примете  нечтоисключительное, счастье, главный выигрыш, богач, денежный мешок, миллионщик,Бродский. Сам он подрядчик и звать его Педоцур!     -- Педоцур? -- говорю я, -- знакомое имя, из Пятикнижия...

     -- Да  что там  Пятикнижие? Причем тут Пятикнижие?  Он подрядчик,  этотПедоцур, он дома строит, мосты, побывал во время войны в Японии, привез кучуденег,  разъезжает  на  огненных  конях,  в каретах  с  лакеями у  дверей, ссобственной  банькой  у себя в доме, с  мебелью из  Парижа,  с  брильянтовымперстнем  на  пальце,  совсем еще  не старый,  холостой, настоящий холостяк,прима! И ищет он красивую девушку, кто бы она ни  была,  раздетую,  разутую,лишь бы красавица!..

     -- Тпр-ру! -- говорю я. -- Если вы так скакать будете без передышки, томы  с вами, реб Эфраим, заедем невесть куда. Если не ошибаюсь, вы уже как-тосватали того же самого жениха моей старшей дочери Годл.

     Услыхав это, мой сват как  схватится за бока да как захохочет! Я думал,с ним удар случится...

     -- Эге! -- говорит.  -- Вспомнили тоже, как моя бабка впервые рожала...

Тот до войны еще обанкротился и в Америку удрал!     --  Царство ему  небесное! -- отвечаю. -- Может  быть,  и этот туда  жеудерет?

     Тут мой сват прямо из себя вышел:     -- Да что вы говорите, реб Тевье! Тот  был пустельга, шарлатан, мот,  аэтот -- подрядчик со времени войны,  ведет большие дела, имеет свою контору,служащих и... и... и...

     Словом, так разгорячился  мой Эфраим, что даже стащил  меня  с  телеги,ухватил  за лацканы да так меня стал трясти, что подошел  городовой  и хотелнас обоих отправить в  часть. К счастью, я вспомнил, что  в писании сказано:"С чужого бери", -- с полицией надо уметь ладить...

     Короче, что тут долго рассказывать? Этот Педоцур стал-таки женихом моеймладшей дочери Бейлки, и "недолго тянулись дни", то есть я хочу сказать, чтопрошло все-таки  довольно много времени, пока мы их обвенчали. Почему прошломного времени?  Потому что она, Бейлка то есть, не хотела за него  выходить,как  человек помирать не хочет. Чем больше этот  Педоцур приставал к  ней  сподарками, с золотыми часиками да  с брильянтовыми колечками,  тем противнееон ей становился. Мне, знаете ли, пальца в рот не клади. Я отлично видел этопо ее лицу, видел и слезы, которые она тайком проливала. Подумал я однажды иговорю ей эдак между прочим:     -- Слушай-ка, Бейлка, боюсь, что твой  Педоцур мил и люб тебе  так  же,как и мне...

     А она вся зарделась и отвечает:     -- Кто тебе сказал?     -- А чего ты плачешь ночи напролет?     -- Разве я плачу?     --  Нет,  -- говорю,  --  не  плачешь,  а всхлипываешь.  Думаешь,  еслиуткнулась головой в подушку, то спрятала от меня  слезы? Думаешь, отец  твоймальчик или мозги  у него высохли  и он не понимает, что ты это ради старикаотца  делаешь? Ты отцу  покойную старость обеспечить хочешь, чтобы ему было,где голову приклонить, чтобы ему, упаси бог, побираться не пришлось? Если тытак думаешь, то ты, -- говорю, -- очень глупа, голубушка! Есть у нас великийбог, а  Тевье  не приживальщик, чтобы  жить  на  чужих хлебах из милости.  Аденьги --  чепуха,  как в писании  сказано. Возьми,  к  примеру, твою сеструГодл. Как  она бедствует! А  посмотри-ка, что  она  пишет бог весть из какихдалеких краев  и  как она  счастлива  там,  где-то  на краю  света, со своимбеднягой Перчиком!..

     А ну-ка, будьте умником, отгадайте, что ответила на это Бейлка?     -- С  Годл, --  говорит она, -- ты меня не равняй. Годл выросла в такоевремя,  когда мир ходуном ходил, чуть было не перевернулся. Тогда думали обовсем мире, а о себе забывали. А сейчас, когда  мир спокойно на месте  стоит,каждый думает о себе, а о мире забыли...

     Так отвечает  мне  Бейлка,  и  подите  разгадайте,  что  она  под  этимразумеет.

     --  Ну? Что вы  скажете  о  дочерях Тевье? Видели бы вы  ее  под венцом--принцесса!  Я глядел на нее,  любовался  и  думал: "Вот  это Бейлка,  дочьТевье? Где она научилась так  стоять,  так ходить, так держать  голову,  такодеваться, чтобы все на  ней было как вылитое?"  Однако долго любоваться мнене дали,  потому  что в  тот же  день, после венца, часов около шести вечерамолодожены поднялись и курьерским поездом умчались,  -- шут их знает куда, вкакую-то "Наталию"1  на воды, как принято у богачей, а вернулись уже зимой итут же прислали за мной, чтобы я во что бы  то ни стало немедленно приехал вЕгупец. Я  подумал:  это  неспроста. В чем дело? Если бы им просто хотелось,чтобы я приехал, они бы так и наказали: приезжай,  мол,  и дело с концом.  Кчему  же еще "во что бы то ни  стало"  и  "немедленно"? Значит, здесь что-токроется! Спрашивается,  что же  это  может  быть? И полезли в голову  всякиемысли  и  предположения  -- и  хорошие и дурные. Может быть,  молодожены ужеуспели  рассориться,  как  две  кошки, и дело  идет к разводу?  Но  тут же явозражаю  себе:  "Ты  глуп,  Тевье! Почему  ты должен  все  истолковывать  кхудшему? Откуда ты знаешь, для чего тебя зовут?  Может быть, они соскучилисьи  хотят тебя видеть? А может быть, Бейлке вообще захотелось, чтобы отец былвозле нее? А вдруг этот Педоцур решил принять тебя на службу, взять к себе вдело и сделать  своим управляющим?  Так или  иначе,  --  ехать надо". И  вотсажусь -- "и направился в  Харран" -- и еду в Егупец. В дороге разыгралась уменя фантазия,  и представляется мне, что я оставил  деревню, продал корову,конягу с  тележкой,  со  всем  барахлом  и переехал на  жительство в  город.

Сделался у моего Педоцура сначала доверенным лицом, потом кассиром, а дальшестал  управлять всеми его  подрядами и, наконец, вошел  в  дело полноправнымкомпаньоном, -- все у нас пополам, и я, как и он, разъезжаю на паре огненныхконей -- один буланый, другой гнедой, -- и сам себе удивляюсь:  "Что сие и кчему  сие?" --  куда  мне, такому маленькому  человеку, вести такие  крупныедела? На что мне весь этот тарарам, весь  этот базар и вечная суета?  К чемумне, как скажете вы, "восседать с вельможами", толкаться среди миллионщиков?Оставьте меня, мне хочется покойной  старости, хочется  иной раз в священнуюкнигу заглянуть, главу  из  псалмов  прочитать, --  ведь надо  же  и  о душекогда-нибудь подумать, не  так  ли? Как царь Соломон говорит: человек  --чтоскотина: забывает, что сколько бы он ни жил, а смерти не миновать...

     С такими  вот мыслями  и думами приехал  я, с  божьей помощью, в Егупецпрямо  к  Педоцуру.  Хвастать  перед  вами,  рассказывать  "о  величии его ибогатствах  его" -- то  есть  о его квартире и обстановке, --  я просто не всостоянии. Я никогда в жизни не удостоивался чести быть  в доме у Бродского,но насколько я могу себе представить, лучше и краше, чем у Педоцура, быть неможет! Судите,  что  это  за палаты царские,  хотя бы по  тому, что  сторож,который стоит  у  дверей, верзила с  серебряными пуговицами, ни за  что меняпускать  не хотел,  хоть  ты ему  кол на  голове  теши!  В чем  дело?  Дверистеклянные,  я вижу,  как он  стоит,  этот верзила, пропади он  пропадом,  ичистит платье. Я  ему  киваю, руками размахиваю, знаками показываю, чтобы онпустил меня, потому что жена хозяина мне родной дочерью приходится... Но он,дурья голова, знаков не понимает, и тоже руками  показывает, чтобы я убралсяко всем  чертям! Вот ведь горе какое!  К родной дочери рука требуется! "Горетебе  и  седой твоей голове, Тевье, до чего ты  дожил!" --  думаю я и  гляжусквозь  стеклянную дверь.  Вижу,  вертится там  какая-то  девица. "Наверное,горничная", -- думаю,  потому что глаза у  нее  вороватые. У всех  горничныхтакие глаза.  Я,  знаете, вхож в богатые дома и со всеми горничными  знаком.

Кивнул  я  ей.  "Отвори,  мол,  кошечка!" Та  отворила двери  и  спрашивает,представьте себе, по-еврейски:     -- Кого вам?     -- Здесь, -- говорю, -- живет Педоцур?     -- А вам кого? -- спрашивает она громче.

     А я ей еще громче:     -- Тебя спрашивают, отвечай толком! Здесь живет Педоцур?     -- Здесь.

     -- Ну, коли так, --  говорю,  -- значит, мы с тобой свои  люди. Поди жескажи мадам  Педоцур, что к ней гocть приехал, отец ее, Тевье, в гости к нейпожаловал  и вот  уже сколько времени  на улице стоит, как  нищий  у дверей,потому что он, видишь ли, не удостоился чести снискать любовь и благоволениевон того идола  с серебряными  пуговицами, провались он сквозь землю за одинтвой ноготок!     Услыхав   такие   речи,   девушка   --   видать,  хорошая  шельма!   --расхохоталась, захлопнула у меня перед самым носом двери,  побежала  наверх,потом сбежала вниз, впустила и  привела  меня в такой дворец, какой и  отцамотцов моих не снился. Шелк и бархат, золото и хрусталь, идете и шагов  своихне слышите, потому что  ступаете  грешными  своими ногами по дорогим коврам,мягким,  как  снег.  А  часов,  часов!  На  стенах  часы,  на  столах  часы,бесконечное количество часов. "Господи благодетель, много ли у тебя таких насвете?  К чему человеку столько часов?" -- думаю я и, заложив руки за спину,иду дальше. Смотрю, несколько Тевье сразу двигаются  мне навстречу  со  всехсторон, один  сюда, другой туда, один ко мне,  другой от  меня...  Тьфу  ты,пропасть! Со всех сторон  зеркала!.. Только такой гусь,  как этот подрядчик,может  позволить  себе столько часов  и столько зеркал!..  И приходит мне напамять Педоцур, толстенький, кругленький, с лысиной во  всю голову,  говоритгромко и смеется мелко, дробненьким  смешком... И  вспоминаю, как приехал онко мне  в деревню в первый раз -- на горячих конях -- и расположился у меня,как у себя дома. Познакомился с моей Бейлкой и тут же отозвал меня в сторонуи сообщил по секрету на ушко, да так, что слышно было  по ту сторону Егупца,что дочь моя ему  понравилась, что он желает -- раз-два-три и --  под венец!Ну,  то,  что  дочь моя  ему  по  нраву пришлась,  понять  нетрудно, но  это"раз-два-три", --  "аки  меч двуострый", -- точно тупым ножом меня по сердцуполоснуло!  Что значит  "раз-два-три и -- под  венец"?  А где же я? А Бейлкагде?  Ох,  и  хотелось мне  закатить  ему  парочку  изречений, чтоб он  меняпопомнил! Но, с другой стороны, подумал я: "К чему тебе, Тевье, вмешиваться?Многого ты добился у старших дочерей своих, когда  пытался им советы давать?Наговорил с три  короба, всю свою ученость выложил, а кто в дураках остался?Тевье!"

     Короче говоря,  оставим, как в ваших книжках пишут, царевича и примемсяза   царевну.  Исполнил  я  стало  быть  их  просьбу  и  приехал  в  Егупец.

"Здравствуйте!  Здравствуйте!   Как  поживаете?  Как  дела?   Садитесь!"  --"Спасибо, можно и постоять!" -- ну, и все прочие церемонии, как водится.

     Соваться  вперед с вопросом: "Что отличает сей день от  прочих", --  тоесть, что, мол, означает этот вызов, зачем  понадобился,  -- неудобно. Тевье-- не женщина, он  и потерпеть может. Между тем  входит  какая-то личность вбольших  белых  перчатках  и объявляет, что обед подан. Поднимаемся втроем ивходим в комнату из сплошного дуба:  стол дубовый,  стулья дубовые, стены издуба, потолок из дуба, и все это точеное, разукрашенное,  размалеванное... Ана столе  -- царская роскошь! Чай, и кофе, и шоколад, и печенье, и коньяк, исоленья наилучшие,  всякие  блюда,  фрукты  и  овощи, стыдно признаться,  нобоюсь,  что  моя Бейлка у  своего  отца ничего этого  и в  глаза не  видала.

Наливают мне рюмочку  и еще рюмочку, а я пью, смотрю  на  нее,  на Бейлку, идумаю: "Дождалась дочь Тевье, как сказано: "Подъемлющий нищего из праха", --коли поможет господь бедняку, так  его и узнать нельзя. Казалось бы, Бейлка,а все же не Бейлка!"  И вспоминаю я прежнюю Бейлку  и  сравниваю  с той, чтосейчас, и  больно и  обидно мне  становится,  как  если бы я оплошал, дуракасвалял,  заключил   бы  невыгодную   сделку,  взял  бы,   к  примеру,   своюлошаденку-работягу и выменял бы на жеребенка, про которого  и не знаешь, чтоиз него выйдет -- конь или дубина.

     "Эх, Бейлка, Бейлка, думаю, что с тобой стало! Помнишь, как, бывало, повечерам ты сидишь при коптящей лампочке, шьешь и песню напеваешь, оглянутьсяне успею, ты  двух коровок  выдоишь, а то,  засучив  рукава, приготовишь мнепростой молочный борщ, или галушки с фасолью, или пампушки с сыром, или ушкис маком и скажешь: "Отец, поди руки мой!" Ведь это лучше всякой песни было!"А сейчас сидит она со своим Педоцуром за столом, как королева,  два человекак столу подают, тарелками брякают... А Бейлка? Хоть бы слово вымолвила! Затоон, Педоцур то есть, за двоих уплетает,  рта не закрывает! В  жизни не видалчеловека,  который  бы  так  любил  болтать  и  балабонить бог  знает о чем,рассыпаясь  при  этом своим дробненьким смешком.  У нас это  называется: самсострил, сам и смеется... Кроме нас троих, сидит за столом еще  какой-то типс румянцем во  всю щеку. Не знаю, кто  он такой, но едок  он, видать,  не изпоследних,  потому  что все  время, покуда Педоцур  говорил  и  смеялся, тотуписывал за обе  щеки, как  в  писании сказано: "Трое, что  ели..." -- ел затроих... Тот ел, а  Педоцур  трещал и все  такую ерунду,  что слушать тошно:подряд, губернское правление, удельное ведомство, казначейство, Япония... Извсего этого меня интересовала одна  только  Япония, потому что с  Японией  уменя кое-какие счеты были. Во время  войны, -- знаете,  конечно, -- лошади вбольшом почете были, их  днем с  огнем искали...  Наскочили стало быть  и наменя  и взяли  моего конягу  в  работу:  смерили  его аршином,  прогнали егонесколько раз  взад-вперед и выдали  ему белый  билет. Вот  и говорю им:  "Янаперед  знал,  что напрасны  ваши  труды,  как  в писании  сказано:  "Знаетправедник душу  скотины своей", --  не Тевьиной  кляче  на войну  ходить..."Однако, извините меня, пане  Шолом-Алейхем,  я путаю одно с другим,  так и спути  сбиться  недолго. Давайте-ка лучше,  как вы говорите,  --  "вернемся кделу" -- обратимся к нашей истории.

     Словом, выпили  мы,  значит,  честь-честью, закусили  как полагается, акогда встали из-за стола, взял он,  Педоцур, меня под руку и привел к себе всвой кабинет,  убранный по-царски  --  с ружьями и кинжалами  на  стенах,  спушками на  столе... Усадил он меня на  эдакий диван, мягкий,  точно  масло,достал из золотой коробки две длинные, толстые, пахучие сигары -- одну себе,другую мне, закурил, уселся против меня, вытянул ноги и говорит:     -- Знаете, для чего я за вами посылал?     "Ага!  --  думаю. --  Хочет, видно, потолковать  со  мной  насчет  тогосамого". Однако прикидываюсь дурачком и говорю:     -- "...Сторож я, что ли, брату своему?" -- Откуда же мне знать?     --  Я,  -- отвечает  он, -- хотел  поговорить с вами  относительно  вассамих.

     "Служба!" -- думаю и отвечаю:     -- Ну что ж, если что-нибудь хорошее, пожалуйста! Послушаем.

     Тогда он вынимает сигару изо рта и обращается ко мне с такой речью:     -- Вы, -- говорит,  -- человек не глупый и не обидитесь, если я буду  свами говорить  откровенно. Надо вам  знать, что я веду крупные дела. А когдаведешь такие крупные дела...

     "Да! -- думаю. -- Меня имеет в виду!" Перебиваю его и говорю:     -- У нас в талмуде сказано: "Чем  больше достояние, тем  больше забот".

Знаете, как это надо толковать?     А он отвечает мне довольно-таки откровенно:     -- Скажу вам по чистой совести, что  талмуд я никогда не изучал  и дажене знаю, как он выглядит!     И рассыпался мелким смешком. Ну, что вы на это скажете? Казалось бы, ужесли господь тебя наказал и остался ты невеждой, неучем, -- так уж пусть этобудет шито-крыто! Нашел тоже, чем хвастать!     --  А я иначе и  не  думал! -- говорю.  -- Знаю, что к  таким вещам  выотношения не имеете... Однако послушаем, что же дальше?     -- А дальше, -- отвечает он, -- я хотел вам сказать, что по моим делам,по моему имени и  положению мне неудобно, что вас называют "Тевье-молочник".

Не  забывайте, что  я знаком лично с губернатором, что ко мне в  дом  может,чего  доброго, нагрянуть эдакий... Бродский, Поляков*, а  то, пожалуй, и самРотшильд!.. Чем черт не шутит?..

     Говорит он мне это, Педоцур то есть, а я сижу, смотрю на его лоснящуюсялысину и думаю: "Очень может  быть,  что ты и с губернатором  лично знаком ичто Ротшильд может к тебе в дом прийти, но говоришь ты как собака поганая!"     И обращаюсь к нему не без досады:     -- Как же быть, если Ротшильд, чего доброго, и в самом деле нагрянет?     Думаете, он почувствовал мою шпильку? Куда там! "Ни леса, ни медведей!"Даже в голову ему не пришло!     --  Я бы хотел, -- говорит он,  --  чтоб вы бросили  это самое молочноедело и занялись чем-нибудь другим.

     -- А именно? Чем?     --  Чем хотите! -- отвечает  он. -- Мало ли дел  на свете? Я помогу вамденьгами, сколько потребуется, лишь  бы  вы не были больше Тевье-молочником.

Или,  погодите-ка, знаете что? А может быть, вы бы совсем --  раз-два-три --взяли и уехали бы в Америку? А?     Говорит он это, засовывает сигару в зубы и смотрит мне прямо в глаза, алысина блестит... Ну? Что можно ответить такому грубияну?  Сперва я подумал:"Чего  ты, Тевье,  сидишь как  истукан? Поднимись, хлопни дверью  и уйди, нислова не  сказавши  на прощание!" Так меня за живое задело!  На что способенподрядчик!  Наглость какая! "Что значит, -- ты велишь мне  бросить честный ипочетный  заработок и  ехать  в Америку? К нему,  видите ли, может заглянутьРотшильд, а по этому случаю Тевье-молочник должен бежать невесть куда?!"     Внутри у  меня, как  в котле,  кипит, немного  взволнован  я был еще  ираньше, и зло меня берет на нее, на Бейлку: "Чего ты сидишь, как  принцесса,среди  сотен часов и тысяч  зеркал, в то время как отца  твоего сквозь стройгонят по горячим углям?!"     "Столько бы мне радостей, думаю, насколько лучше поступила твоя  сестраГодл!  Конечно, что  правда, то правда,  --  нет  у нее такого  дома и такихфинтифлюшек, как  у тебя,  но зато  у  нее  муж  Перчик... Ведь это человек,который о себе и не  думает, обо всем мире  заботится... И к тому же у  негоголова на  плечах, а  не  макитра  с  лоснящейся  лысиной. А язычок  у этогоПерчика -- чистое золото! Ему  изречение приведешь, а он тебе  -- три сдачи!Погоди,  подрядчик, вот  я тебе такое изречение закачу, что у тебя  в глазахпотемнеет!"     Подумал я эдак и обратился к нему с такими словами:     -- То, что талмуд для вас книга за семью печатями, это еще куда ни шло:когда  человек живет в Егупце, называется Педоцуром  и занимается подрядами,то талмуд может спокойно лежать на чердаке. Но  простой стих, -- ведь это жеи  мужик в лаптях поймет. Вы, наверное,  знаете, что у нас в писании сказанонасчет Лавана Арамейского: "Из хвостито поросяти шапкато не сварганито..."     А он смотрит на меня как баран на новые ворота и спрашивает:     -- Что же это значит?     --  Это  значит,  --  отвечаю  я,  -- из поросячьего  хвоста  шапки  несварганишь!     -- Это вы, собственно, к чему же? -- снова спрашивает он.

     -- А к тому, -- говорю, -- что вы предлагаете мне ехать в Америку!     Рассмеялся он дробненько и говорит:     -- В Америку  не  хотите? Тогда, может быть,  в  Палестину?  Все старыеевреи едут в Палестину...*     И  только  проговорил  он  это, как  засело  у  меня  гвоздем в голове:"Погоди-ка,  может быть, это вовсе  не так глупо, Тевье, как ты думаешь? И всамом деле...  Нежели таковы  отцовские радости,  какие мне сулил бог, можетбыть, лучше Палестина? Глупец! Чем ты рискуешь и кто  здесь остается у тебя?Твоя Голда, царство ей  небесное, все равно уже в могиле, а  сам ты,  простигосподи, мало,  что ли,  маешься?  Да и до каких пор тебе топтаться на беломсвете?"

     А кроме того,  надо вам знать, пане Шолом-Алейхем,  что меня  давно ужетянет  побывать у  "стены  плача"*,  у гробницы  праотцев наших,  на  могилепраматери Рахели, увидеть своими глазами Иордан, Синай, Черное море, Питом иРамзес* и тому подобные святые места... И уносят  меня мысли  в  обетованнуюземлю Ханаанскую, в землю, как говорится, "текущую млеком и медом..."     Но Педоцур перебивает мои мысли:     -- Ну? Чего тут долго раздумывать? Раз-два-три...

     --  У вас, -- говорю я,  -- все  "раз-два-три", как в  писании сказано:"Все едино: что хлеб, что мякина..." А  для меня это,  знаете  ли, не так-топросто, потому что подняться и ехать в Палестину -- на это деньги нужны...

     Рассмеялся он своим дробненьким смешком, подошел к столу,  открыл ящик,достал бумажник и вынул мне, можете себе представить, порядочную  сумму, а яне  заставил себя упрашивать,  сгреб  бумажки (вот  она  -- сила  денег!)  изасунул  в  карман  поглубже. Хочу  ему  привести  хоть  парочку  изречений,подходящих к случаю, но он и слушать не желает.

     -- Этого, -- говорит  он,  -- вам хватит  до места  с  лихвой, а  когдаприедете туда  и вам нужны будут деньги, напишите и -- раз-два-три -- деньгибудут сейчас же высланы. А напоминать вам лишний раз об отъезде, я думаю, непридется, -- ведь вы же человек честный, совестливый...

     Говорит  он это  мне, Педоцур,  и смеется своим дробненьким смешком, откоторого с  души воротит. Мелькнула  у меня мысль: "А  не швырнуть ли ему  врожу эти бумажки и не сказать  ли ему, что Тевье за деньги не покупают и чтос Тевье не говорят о совести и справедливости?"     Но не успел я и рта  раскрыть, как он позвонил, позвал Бейлку и говоритей:

     -- Знаешь, душенька?  Ведь отец твой нас покидает, распродает все  своеимущество и -- раз-два-три -- уезжает в Палестину.

     "Снился  мне сон, да не ведаю... -- думаю я. -- Вот уж действительно: иво сне не снилось и наяву не мерещилось..."  Смотрю я на Бейлку,  а она хотьбы поморщилась! Стоит, как  деревянная,  ни кровинки в  лице, смотрит  то наменя, то на него и -- ни единого слова" Я, на  нее глядя, тоже молчу, молчимстало быть оба,  как  в  псалмах  говорится: "Прильпе язык  мой" -- онемели!Голова у меня кружится, в висках стучит, как от угара.  "Отчего  бы  это? --думаю. -- Вероятно, от сигары, которой он меня угостил". Но вот ведь он сам,Педоцур, тоже курит! Курит и говорит, говорит, рта не закрывает, хотя глазкиу него слипаются, видать, вздремнуть хочет.

     -- Ехать, -- говорит он, -- вам надо  отсюда до Одессы курьерским, а изОдессы морем до  Яффы. А ехать  морем  сейчас самое лучшее время, потому чтопозже начинаются ветры, снега, бури и... и...

     Язык у него заплетается, как у человека, которого клонит ко сну, однакоон не перестает трещать:     -- А когда будете готовы к  отъезду, дайте нам знать, и  мы оба приедемна вокзал попрощаться с вами, потому что когда-то мы еще увидимся.

     При этом он, извините, сладко зевнул и сказал Бейлке:     -- Душенька, ты тут немного посидишь, а я пойду прилягу на минутку.

     "Никогда, -- подумал я,  --  ты ничего умнее не говорил, честное слово!Теперь-то я душу отведу!"  И хотел было выложить ей, Бейлке то есть, все чтона сердце накипело за весь этот  день, но тут она как бросится мне на шею дакак расплачется!.. У моих дочерей, будь они неладны, у всех такая уж натура:крепятся, хорохорятся,  а  когда прижмет, -- плачут как ивы плакучие. Вот, кпримеру, старшая моя дочь Годл, мало ли она рыдала в последнюю минуту, передотъездом  в изгнание, к Перчику, в холодные края? Но что за сравнение!  Кудаей до этой?     Скажу  вам  по чистой  совести:  я,  как вы  знаете,  не из  слезливых.

По-настоящему я плакал только однажды, когда моя Голда, царство ей небесное,лежала на полу; еще раз всласть поплакал  я,  когда уехала Годл, а я осталсяна вокзале, как дурень, один со своей клячей; и еще как-то раз-другой я, какговорится, расхлюпался...  А  так, вообще, что-то не припомню,  чтобы я  быллегок  на слезы. Но когда расплакалась  Бейлка, у меня так защемило  сердце,что  я не в силах был сдержаться, и духу у меня не хватило упрекнуть ее.  Сомной много говорить  не надо,  -- меня звать Тевье. Я сразу понял  ее слезы.

Она не просто  плакала,  она каялась  в  том, что отца  не послушалась...  Ивместо того чтобы отчитать ее как  следует и излить свой гнев на Педоцура, ястал утешать Бейлку и приводить ей  один пример за другим,  как Тевье умеет.

Выслушала она меня и говорит:     -- Нет, отец, не оттого я плачу. Я ни к кому претензий не  имею. Но то,что  ты уезжаешь  из-за меня, а я ничем  помочь не могу, --  это меня  огнемжжет!

     -- Брось! --  отвечаю. -- Рассуждаешь ты как дитя!  Забыла, что  есть унас великий бог и что отец твой  еще в  здравом уме.  Большое, думаешь, делодля твоего отца съездить в Палестину и вернуться, как в писании  сказано: "Иездили и отдыхали", -- туда и обратно...

     Говорю это я, а  про  себя думаю:  "Врешь,  Тевье!  Уж если уедешь, такпоминай как звали! Нет больше Тевье!"     И она, точно угадав мои мысли, говорит:     -- Нет,  отец,  так  успокаивают  маленького  ребенка. Дают  ему куклу,игрушку и рассказывают  сказочку  про белую козочку... Уж  если рассказыватьсказки, то не ты мне,  а я тебе расскажу. Только сказочка эта,  отец, скореегрустная, чем интересная.

     Так  говорит  она, Бейлка то  есть.  Дочери  Тевье  зря не  болтают.  Ирассказала она  мне  сказку из "Тысячи и  одной ночи"  о  том,  как  этот ееПедоцур  выбрался, что называется, из грязи в князи,  сам, собственным  умомдобился высокого положения,  а  сейчас стремится к тому, чтобы к нему  в домбыл вхож Бродский, и  швыряет ради этого направо и  налево  тысячи,  раздаеткрупные пожертвования. Но так как одних денег недостаточно, -- нужно  к томуже иметь и родословную, то Педоцур из кожи лезет вон, чтобы доказать, что онне  кто-нибудь, а происходит из  знатного рода  Педоцуров, что  отец его былкрупным подрядчиком...

     -- Хоть он  отлично знает, --  говорит Бейлка, -- что  мне-то известно,кем был  его  отец: просто на  свадьбах играл.  Затем он  всем рассказывает,будто отец его жены был миллионером...

     -- Это он кого же имеет в  виду? --  говорю  я. -- Меня? Если судил мнегосподь иметь когда-нибудь миллионы, так пусть считается,  что  я уже  отбылэто наказание.

     -- Да знаешь ли ты, отец, -- говорит Бейлка, -- как пылает у меня лицо,когда  он  представляет меня своим  знакомым и  начинает  распространяться ознатности  моего  отца,  моих  дядей и всей моей родни!  Рассказывает  такиенебылицы,  какие никому и во сне не снились. А мне остается только слушать имолчать, потому что на этот счет он очень капризен...

     --  По-твоему, --  отвечаю,  -- это  каприз,  а  по-нашему,  --  простомерзость и безобразие!     -- Нет, отец, -- говорит она, -- ты его не знаешь. Он вовсе не такой ужскверный, как  ты думаешь.  Но он человек минуты. У него отзывчивое сердце ищедрая  рука.  Стоит  только  попасть  к нему в  добрую  минуту  и  скорчитьжалостливую мину, -- он душу  отдаст, а уж ради меня  и  говорить нечего, --звездочку с неба достанет! Думаешь, я над ним никакой власти не имею?  Вот янедавно  добилась  от него, чтобы  он  вызволил  Годл  и ее  мужа из дальнихгуберний.  Он поклялся,  что не  пожалеет  ради  этого  многих тысяч,  но  сусловием, чтобы они оттуда уехали в Японию.

     -- Почему, -- спрашиваю, -- в Японию? Почему не в Индию или, к примеру,в Падан-Арам* к царице Савской?*     -- Потому что в Японии, --  отвечает она, -- у  него есть дела. На всемсвете  у  него дела. Того, что ему в день стоят одни телеграммы, нам хватилобы на полгода жизни. Но что мне от того, когда я -- не я?..

     -- Выходит, --  говорю,  -- как у нас в писании сказано:  "Если не я засебя, то кто за меня?" И я -- не я, и ты -- не ты...

     Говорю,   отделываюсь   шутками,   изречениями,   а  у  самого   сердцеразрывается, глядя, как дитя мое мучается "в богатстве и чести".

     -- Твоя сестра Годл, -- говорю я, -- так бы не поступила.

     -- Я тебе уже говорила, --  отвечает она,  -- чтобы ты  меня  с Годл несравнивал.  Годл жила  в свое время, а Бейлка  живет в  свое... А от времениГодл до времени Бейлки так же далеко, как отсюда до Японии...

     Понимаете, что означают эти странные слова?     Однако, я  вижу, вы торопитесь. Еще  две минуты, и конец всем историям.

Насытившись до отказа  горестями и муками моей счастливой  дочери,  я  вышелоттуда разбитый и пришибленный. Швырнул наземь сигару, от  которой я угорел,и обращаюсь к ней, к сигаре то есть:     -- Пропади ты пропадом, черт бы тебя взял!     -- Кого это вы так, реб Тевье? -- слышу я позади себя.

     Оглядываюсь, он, Эфраим-сват, чтоб ему провалиться!     -- Добро пожаловать! -- говорю я. -- Что вы тут делаете?     -- А что вы тут делаете?     -- Был в гостях у своих детей.

     -- Как они поживают?     -- А как, -- говорю, -- им поживать? Дай бог нам с вами не хуже.

     -- Насколько  я понимаю,  -- отвечает он,  --  вы  очень  довольны моимтоваром?

     -- Да еще как доволен! Пусть господь воздаст вам сторицей!     -- Спасибо, -- говорит он, -- на добром  слове. Может быть, вы вдобавокк доброму слову подарочек преподнесли бы мне?     -- А разве, -- спрашиваю, -- вы не получили того, что вам за сватовствополагается?     -- Иметь бы ему самому столько, вашему Педоцуру! -- отвечает он.

     -- А в чем дело? Маловато?     -- Не так, чтобы мало, как от доброго сердца пожаловано.

     -- А именно?     -- А именно... Уже ни гроша не осталось.

     -- Куда же это подевалось?     -- Дочь, -- отвечает, -- замуж выдал.

     -- Поздравляю, -- говорю, -- дай им бог счастья и радости!     -- Хороша радость! -- отвечает  он.  -- Наскочил я  на  зятя-шарлатана.

Бил, истязал мою дочь, потом забрал денежки и удрал в Америку.

     -- А зачем, -- говорю, -- вы дали ему так далеко убежать?     -- А что я мог поделать?     -- Соли, -- говорю, -- на хвост насыпать...

     -- У вас, -- отвечает он, -- реб Тевье, хорошо на душе...

     -- Дай боже вам того же, хотя бы наполовину...

     -- Вот как! -- удивился он. -- А я-то полагал, что вы  богач... В такомслучае нате вам понюшку табаку...

     Взял я понюшку табаку и отделался от свата.

     Вернулся домой, стал  распродавать свое хозяйство, нажитое  за  стольколет,  Положим,  не так скоро дело  делается,  как скоро сказка  сказывается.

Каждый черепок, каждая безделица мне здоровья стоили.  Одна  вещь напоминаламне  Голду,  царство  ей  небесное,  другая --  детей...  Но  ничто  так  нерастревожило  душу,   как  моя  лошаденка.  Перед  ней  я  чувствовал   себявиноватым...   Подумайте,   проработали   мы  с  нею  столько   лет,  вместебедствовали,  вместе  горе мыкали  и  вдруг -- взял да продал!  Продал я  ееводовозу,  потому   что  от  извозчиков   ничего,  кроме  издевательств,  недождешься. Прихожу к ним лошадь продавать, а они:     -- Господь с вами, реб Тевье, разве это лошадь?     -- А что же это, по-вашему, -- говорю, -- подсвечник?     -- Нет, -- отвечают, -- не подсвечник, а святой угодник...

     -- Почему угодник?     --  А потому  что коню  вашему  под сорок, зубов ни следа, губа  серая,боками трясет, как баба на морозе...

     Нравится вам  такой  извозчичий разговор? Готов поклясться, что лошадкамоя понимала,  бедняга,  каждое  слово, как  в  писании сказано: "Знает  быксвоего покупщика",  -- скотина  чует,  что ее  продавать собираются...  А  вдоказательство, когда мы с  водовозом ударили по  рукам  и я сказал  ему: "Вдобрый  час!"  --  лошадь вдруг повернула  ко мне  свою симпатичную  морду иглянула так,  будто хотела  сказать:  "Вот она награда  за все мои труды, --так-то поблагодарил ты меня за  службу..." Посмотрел  я в  последний раз  насвою  конягу,  когда  водовоз  взял ее под  уздцы и стал  учить  уму-разуму,остался один  и думаю:  "Господи владыко  небесный! Как мудро ты миром своимуправляешь! Вот создал ты Тевье и создал, к примеру, лошадь, и у обоих у ниходна судьба  на  свете...  Только,  что  человеку  язык дан, и он может душуизлить, а лошадь -- что она может? Бессловесное создание,  немое существо!..

Как вы скажете: "Вот оно превосходство человека над скотиной..."*

     Вы  удивляетесь,  пане  Шолом-Алейхем,  что  у меня  слезы на глазах, инебось  думаете: затосковал, видно,  Тевье  по свой  лошадке?  Но почему  полошадке, чудак вы эдакий? По всему стосковался, всего жаль! Буду тосковать ипо лошадке,  и по деревне, и  по старосте, и  по уряднику, и по бойберикскимдачникам,  и по  егупецким  богачам, и даже по  Эфраиму-свату,  чума бы  егопобрала... Хотя,  с  другой  стороны,  если только рассудить, так  ведь и онвсего-навсего бедняк, который ищет заработка.

     Даст  бог, приеду благополучно  на место,  --  не знаю  еще,  что я тамделать буду, но ясно, как божий день, что первым долгом отправлюсь на могилупраматери Рахели. Помолюсь я там  за своих детей, которых, наверное, никогдабольше не увижу, помолюсь и  за Эфраима-свата, вспомню  и о вас  и  обо всехевреях. Обещаю вам  это, вот вам моя рука! И будьте мне здоровы, счастливоговам пути и передайте от меня привет каждому в отдельности.

 

         909

ИЗЫДИ!

 

 

     Большой и  горячий привет  вам, пане Шолом-Алейхем!  Мир  вам  и  детямвашим! Уж я давненько  встретиться с  вами хочу,  набралось у  меня "товару"порядочно, есть что рассказать. Все  время расспрашиваю: "Где  обретаешься?"-- почему  это вас не видать?  А  мне  говорят, что разъезжаете вы где-то побелу свету, по разным дальним  странам, как  в сказании об Эсфири говорится:"Сто  и  двадцать семь  царств..."  Да  только  вы как-то  странно  на  менясмотрите... Небось сомнение  берет: он или не он? Он, пане Шолом-Алейхем, онсамый!  Ваш старый приятель Тевье собственной персоной, Тевье-молочник,  тотже  Тевье, только  уже больше не молочник, просто  человек, такой, как  все,старик,  хотя по годам не так уж  стар -- как в сказании на пасху говорится:"Вот  я, семидесятилетний",  --  до  семидесяти еще  далеко!  А  что  волосыпобелели?  Поверьте, не от радости, дорогой друг... Своих горестей немало --что  греха  таить? --  да и всему  нашему народу  горя не занимать  стать!..

Скверное время! Тяжкая година для нашего брата! Но я знаю, что у вас на уме.

Вы о другом думаете: вспомнили, наверное, что мы с вами однажды распрощалисьперед тем, как я должен был уехать в Палестину, а теперь, вероятно, думаете,что видите меня на обратном пути, из  Палестины  то есть, и  ждете, конечно,новостей оттуда, хотите получить свежий привет от гробницы праматери Рахели,от священной пещеры и тому подобных святынь. Должен вас успокоить. Если естьу  вас  время и  если  хотите  послушать,  какие  чудеса  бывают  на  свете,выслушайте меня внимательно,  -- тогда сами  скажете,  что человек  -- тварьнеразумная, что велик наш бог и что его волей мир управляется.

     Какой раздел Пятикнижия читают нынче? "И воззвал"? А у меня на  очередисовсем  другой раздел: "Изыди"!* "Изыди!" -- сказали мне.  Убирайся,  Тевье,"из страны  своей,  с  места твоего рождения", --  из деревни,  в которой тыродился и прожил все свои годы,  "на  землю, которую я укажу тебе", --  кудаглаза глядят! И прочли мне эти строки как раз в то время, когда  Тевье уже истар,  и  немощен,  и одинок, как мы  в  молитве  читаем: "Не покидай нас настарости лет..."     Однако я  забежал вперед  и  чуть было  не забыл, что не  дошел  еще доначала рассказа, я ведь еще не  рассказал вам о Палестине.  Что там  слышно,хотите вы знать,  дорогой  друг? Страна  хорошая,  что  и  говорить! "Земля,текущая млеком  и медом", --  говорится  у нас  в  священном  писании.  Бедатолько, что Палестина -- в Палестине, а я, как видите,  все еще здесь... Этопро меня, видно, говорится в сказании об Эсфири: "Суждено мне пропадать -- ипропадаю",  -- как  был  я  неудачником, так неудачником  и помру. Был  уже,казалось,  одной  ногой  по  ту  сторону,  на  земле  обетованной  то  есть,оставалось только  взять билет,  сесть  на  корабль --  и пошел!  Но человекполагает,  а бог  располагает.  Вы только послушайте!  Как  раз в это  времястарший мой зять, Мотл Камзол, портной из Анатовки,  вдруг надумал помереть,не  про вас будь сказано! Лег спать здоровый,  крепкий и не встал!  То есть,конечно, особенным богатырем он никогда не  был. И  откуда взяться здоровью:ремесленник, день  и ночь, как  сказано:  "Либо премудрость  постигал,  либогосподу молитвы возносил" с иголкой в руках, штаны, извините, сметывал. Шил,шил, пока сухотку не нажил, кашлять начал, кхекал, кхекал, да так все легкиеи прокхекал.  Не помогли ему уже ни доктор, ни знахарь,  ни козье молоко, нишоколад с  медом.  Славный был парень, хоть и  простецкий,  не ученый,  заточестный, без задних мыслей, а  дочь  мою любил,  как  душу свою! И жертвовалсобою ради детей, а за меня готов был в огонь и в воду!     Словом, как в библии сказано: "И умер Моисей", -- помер Мотл  и оставилмне  изрядный груз.  Где уж там было думать  о Палестине? Дома  у меня такаяПалестина,  лучше некуда!  Как же я мог, судите  сами, оставить дочь вдову смалышами  сиротами без  куска хлеба? Хотя, с другой  стороны, чем  я могу ейпомочь?  Дырявый  мешок  -- как  его  наполнишь? Мужа  я ей  из  мертвых  невоскрешу, детям отца с того света не верну... Да и  сам я, грешным делом, неболее  как человек: хочется на  старости лет кости расправить, почувствоватьсебя  разумным созданием, а  не скотиной. Пошумел и  хватит!  Пожил  на этомсвете и довольно! Пора и  о том  свете подумать! Тем более, что с хозяйствомсвоим  я  уже покончил;  и как  вам известно,  я  давно  спровадил  коровок,распродал без остатка, осталась  только пара бычков, из которых мог бы выйтитолк, если их хорошо кормить, --  и вдруг  изволь на старости лет  сделатьсяотцом сирот, кормильцем  маленьких детей! Думаете, это  все?  Не торопитесь!Самое главное впереди, потому что у Тевье,  если  стрясется  беда,  то, самизнаете,  обязательно за ее хвостом другая тащится! Когда однажды, к примеру,случилось несчастье,  -- пала у меня корова, -- то следом же  пала вторая...

Так уж господь бог создал свой мир, так тому и быть, -- ничего не попишешь!     Короче  говоря,  историю моей  младшей  дочери,  Бейлки,  вы,  конечно,помните?  Помните, какое  счастье  ей  привалило,  какого леща она  поймала,Педоцура,  вертопраха, военного  подрядчика, который привез  в Егупец полныемешки и втюрился в мою  дочь, захотел иметь  жену-красавицу, подослал ко мнеЭфраима-свата, -- чтоб его черт... -- землю носом рыл, лез из кожи вон, взялее, как  говорится, в  чем  мать родила, осыпал  с головы до ног  подарками,брильянтами да алмазами... Казалось бы, такое счастье, не правда ли?     Ну,  так вот, все это  счастье хваленое  в  трубу  вылетело! Да как ещевылетело! С треском, господи, спаси и помилуй! Потому что, если бог захочет,чтобы  колесо повернулось  в обратную сторону, так все летит к черту, масломвниз, знаете, как в молитве вот  написано, "подъемлет нищего из праха", а неуспеешь оглянуться, как следом за  этим идет:  "взирающий с высоты на небо ина  землю", --  то  есть хлоп в яму  с постромками!.. Бог  любит поиграть  счеловеком, ох, любит! Сколько  раз он эдак  играл  с Тевье: "То восходит, тонисходит", -- то вверх, то вниз! Так было и с моим подрядчиком, с Педоцуром.

Помните, конечно, его дом  в  Егупце с  целой оравой  слуг,  с  зеркалами, счасами, с финтифлюшками? Фи-фу-фа! Помните, я, кажется, рассказывал вам, чтоя тогда уговаривал Бейлку, упрашивал ее постараться, чтобы он купил этот доми обязательно на ее имя? Меня, конечно, не послушались, куда там! Разве отецпонимает что-нибудь? Отец ничего не понимает! Ну, и чем же,  вы думаете, всеэто кончилось? Врагам  бы  моим такой  конец!  Мало  того, что Педоцур послеэтого шика  и  треска обанкротился и  распродал все зеркала,  и  все часы, иженины брильянты и алмазы, --  он к тому же влип в скверную историю и долженбыл удрать, куда Макар телят не гонял, то есть в Америку. Туда ведь едут всеразбитые  сердца,  --вот  и  они  туда  поехали.  На  первых  порах  здоровопомучились, небольшую сумму, какая у них  была, проели, а когда жевать сталонечего,  пришлось беднягам взяться за  работу. Работали  каторжно,  как нашипредки  в Египте* -- оба, и он и она! Сейчас,  пишет она, малость полегчало:они  вяжут чулки на машине и  "делают жизнь",  -- так  это у  них  в Америкеназывается. А по-нашему это означает -- перебиваются с хлеба на квас. Хорошоеще, что их всего двое, пишет она, ни дитяти, ни теляти -- и то благо!     Вот  я и  спрашиваю: не черта  ли его дядькиной тетке? То есть я имею ввиду  Эфраима...  Сосватал-таки  жениха  моей дочке,  втянул меня в  болото,нечего  сказать!  Чем,  скажите,  было  бы  плохо,  если  бы  она  вышла  заремесленника,  как Цейтл,  или за учителя, как Годл? Правда, и тем не больноповезло. Одна осталась  молодой вдовой, а вторая выслана куда-то к  черту накулички на поселение... Но ведь это от  бога!  Что может предвидеть человек?Знаете, что я вам скажу? Умница была моя Голда, царство ей небесное: вовремяспохватилась, распрощалась с  этим  глупым светом и ушла  к праотцам. Потомучто, скажите сами, не правда ли, нежели столько горя терпеть из-за детей, нев тысячу  ли  раз  лучше спокойно лежать в могиле? Но как это там говорится:"Не по своей воле жив человек", -- нам не дано  взять свою судьбу в руки,  апопробуй-ка взять, по рукам получишь!     Однако  мы сбились с прямого пути,  давайте вернемся к делу. Оставим навремя,  как это  пишется в  ваших книжках, царевича и вернемся к царевне. Начем же мы остановились? На разделе "Изыди". Но прежде чем приступить к этомуразделу, я попрошу вас потрудиться,  --  остановимся на  минутку  на другом.

Его, правда, читают не после, а до того раздела, но мне эти разделы прочли вобратном порядке. История интересная, можете ее  послушать, -- она вам, чегодоброго, еще и пригодится.

     Дело было давно, сразу после войны, в самый разгар коснетуций, когда наголовы  евреев  посыпались всякие  "благодеяния", сначала в крупных городах,потом в местечках... Однако до меня дело не дошло и дойти не могло ни в коемслучае! Почему?  Очень просто!  Живешь  столько лет среди крестьян, со всемисоседями дружишь.  "Друг сердечный, отец милосердый", "батюшка Тевль" у всехв большом почете,  первая личность на селе.  Совет нужен: "як Тевль скажет";лекарство от  лихорадки: "до Тевля": ссудить  на время  несколько рублей  --опять-таки к Тевлю... Ну,  мог ли я опасаться  погрома? Глупости! И в головуне  приходило!  Сами крестьяне  сколько  раз говаривали,  что мне совершеннонечего бояться, они не допустят! И действителию... Вот послушайте.

     Приезжаю  однажды из Бойберика домой.  Я  тогда еще  в полной силе был,торговал молочным товаром -- сыром, маслом и  прочей снедью. Выпряг лошадку,подсыпал сена и овса, не успел  даже  руки помыть к обеду, -- гляжу,  у меняполон двор крестьян, вся громада, самые почтенные хозяева, от старосты ИванаПоперило  и до пастуха Трохима.  И все  они выглядят как-то странно, у  всехпраздничный вид... Поначалу у меня екнуло сердце: что за праздник ни  с тогони с  сего? А не пришли ли они... Однако тут же подумал: "Фи, Тевье! Стыдно,перед  самим собой стыдно: столько лет живешь  в селе  --  один-единственныйеврей среди стольких крестьян и всегда со всеми в согласии и в ладу, никогданикто тебя пальцем не тронул!"     Вышел я к ним и поздоровался честь-честью:     -- Здравствуйте, -- говорю, --  дорогие хозяева! Зачем пожаловали?  Чтохорошего скажете? Что нового расскажете?     Выступает староста, Иван Поперило то  есть, и говорит ясно, прямо,  безвсяких предисловий:     -- Пришли мы к тебе, Тевль... Побить тебя хотим!     Как  вам  нравится  такой  разговор? По-нашему  это  называется  намекиделать,  обиняками  говорить... Каково  было у  меня на  душе,  можете  себепредставить. Но показывать -- дудки! Наоборот... Тевье -- не мальчик...

     -- Поздравляю вас! -- отвечаю я как  ни в чем  не бывало. --  Но что жеэто вы, дети мои, так поздно спохватились? В других местах об этом уже почтизабыть успели!     Тогда Иван Поперило, староста то есть, говорит самым серьезным образом:     -- Понимаешь,  Тевль,  мы  все время думали и гадали:  бить тебя или небить? Повсюду, во всех других  местах, ваших  бьют, как же нам тебя  обойти?Вот громада и порешила,  что надо тебя побить... Да только, видишь ли,  самиеще не знаем, что с  тобой делать, Тевль: только ли стекла у  тебя вышибить,перины  и подушки распороть и пух выпустить, или  поджечь твою хату, сарай ивсю худобу?..

     Тут уж у  меня и вовсе  стало кисло на душе.  Смотрю я на своих гостей,стоят, опершись на длинные посохи, и о чем-то шепчутся. По всему видать, чтодело нешуточное. "В таком случае, --  думаю я про себя,  --  выходит, как  впсалмах  сказано: "Дошла вода до  горла",  -- взяли тебя,  Тевье,  здорово вработу! Ведь если -- не приведи господь... Мало ли что? Кто их знает?.. Нет,брат, со смертью шутки плохи! Надо им сказать что-нибудь".

     И что тут долго  рассказывать,  дорогой  друг,  суждено  было,  видать,совершиться  чуду...  Внушил  мне  господь  не  теряться,  не падать  духом!Набрался я смелости и обращаюсь к крестьянам:     -- Выслушайте меня, дорогие мои  хозяева. Раз громада порешила,  так  ирассуждать тут нечего.  Вам лучше знать,  заслужил ли у  вас Тевье, чтобы выразорили все его хозяйство... Да только,  --  говорю, --  знаете ли вы,  чтоесть на  свете  кое-кто повыше вашей громады?  Знаете ли вы, что есть бог насвете?  Я не говорю -- мой бог или  ваш бог, я  говорю о  том боге, об общемнашем  боге,  который  там  наверху сидит и видит все подлости, что творятсяздесь, внизу... Очень может быть, что он сам так решил, чтобы я ни за что нипро что был наказан вами, лучшими  моими друзьями, а может быть,  -- говорю,-- и наоборот,  может  быть, он ни  в коем случае не желает, чтобы Тевье злопричинили... Кто же может знать, чего  хочет бог? А ну-ка, может быть, средивас сыщется кто-нибудь, кто бы взялся добиться тут толку?     Словом, увидели они, надо  думать, что  Тевье им не  переспорить. Тогдастароста, Иван Поперило то есть, говорит:     -- Дело, видишь ли, вот какое. Мы,  правду сказать, против тебя, Тевль,ничего не имеем. Ты хоть и жид, но  человек неплохой. Да только одно другогоне касается, бить тебя надо.  Громада  так  порешила, стало быть пропало! Мытебе, хоть стекла повышибаем. Уж это мы  непременно должны сделать, а то, --говорит,  --  неровен  час,  проедет кто-нибудь мимо, пусть видит,  что тебяпобили, не то нас и оштрафовать могут...

     Точно  так и  сказал, как я вам говорю, чтоб мне так господь  помог  вовсех моих делах!     Ну, вот я и спрашиваю вас, пане Шолом-Алейхем, ведь вы человек бывалый,не прав ли Тевье, когда говорит, что велик наш бог?..

     Покончили  мы,  стало  быть,  с  одной  историей.  Теперь  вернемся   кбиблейскому разделу "Изыди"! Этот  отдел  со мной прошли совсем недавно и ужпо-настоящему. На этот раз не помогли, понимаете ли,  никакие  речи, никакиепроповеди! А дело  было так. Надо это рассказать со всеми подробностями, каквы любите.

     И "бысть во дни" Бейлиса*, было это как  раз в  то время, когда МендельБейлис -- невинная наша жертва  --  муку принимал за чужие грехи, а весь мирходуном ходил. Сижу  это я  однажды на  завалинке  возле дома, погруженный всвои думы.  На дворе лето.  Солнце припекает, а голова трещит от мыслей. Какже это так? Возможно ли? В нынешние времена? Такой, казалось бы, мудрый мир!Такие великие люди!  Да и  где же  это  бог? Старый еврейский бог? Почему онмолчит? Как допускает он такое дело? Что же это значит, и опять-таки, -- какже  так? И, размышляя эдак о боге, поневоле  углубляешься в высокие материи,начинаешь рассуждать, что такое жизнь и что такое загробный мир? И почему быне прийти мессии?     "Эх,  думаю,  вот был бы  он умницей,  если бы  вздумал сейчас на белойсвоей лошадке прискакать! Вот было бы здорово!  Никогда,  кажется, он так небыл нужен  нам, как сейчас! Не знаю,  как там богачи,  к примеру  Бродские вЕгупце или Ротшильды в Париже? Им, может быть, мессия и ни к чему, они о неми  думать не  желают. Но  мы, бедняки, --  из Касриловки,  из  Мазеповки, изЗлодеевки и даже из Егупца  и Одессы, -- ох, как ждем его, ждем не дождемся!Прямо-таки глаза на лоб лезут! Вся наша надежда сейчас только на то, что богсвершит чудо и придет мессия!"     И вот,  размышляя таким образом,  вдруг вижу:  белая лошадка, кто-то наней верхом сидит и -- прямо к воротам моего дома! Тпр-ру! Остановился, слез,лошадку привязал и ко мне:     -- Здравствуйте, Тевль?     -- Здравствуйте, здравствуйте, ваше благородие! -- отвечаю я радушно, апро себя думаю: "Вот легок на помине: ждешь мессию, -- приезжает урядник!"     Поднимаюсь, иду ему навстречу:     -- Милости просим, гость  дорогой! Что на свете  слыхать, что  хорошегоскажете, господин начальник?     А  сердце прямо выскочить  готово  --  хочу знать, в чем  дело? Но  он,урядник  то есть, не торопится. Закуривает преспокойно папироску,  выпускаетдым, сплевывает и спрашивает:     --  Сколько тебе, Тевль, потребуется времени, чтобы продать  хату и всетвои бебехи?     Гляжу я на него с недоумением:     -- А  зачем же,  -- говорю, --  продавать ее, мою хату? Кому, к примеруона мешает?     -- Мешать, -- отвечает он, -- она никому не мешает. А только я  приехалвыселять тебя из деревни.

     -- Только  и всего? -- говорю я. -- А за какие такие добрые дела? Чем язаслужил у вас такую честь?     -- Не я, -- отвечает он, -- тебя выселяю -- губерния выселяет.

     -- Губерния? Что же такого, -- говорю, -- она на мне увидела?     -- Да не одного тебя, -- отвечает он,  -- и не только отсюда, а из всехдеревень кругом:  из  Злодеевки,  из  Грабиловки, из  Костоломовки и даже изАнатовки,  которая  раньше  считалась местечком...  Сейчас  и  она  деревнейстановится, и выгоняют оттуда всех, всех ваших...

     -- И мясника Лейзер-Волфа тоже? И  Нафтоле-Герца?  И резника? И раввинатамошнего?     -- Всех,  всех!  --  отвечает он  и  даже  рукой  махнул,  точно  ножомотрезал...

     Полегчало  как-то  у меня на  душе: как-никак,  горе многих -- половинаутешения. Однако досада меня разбирает, так  и  жжет меня,  и  говорю я ему,уряднику то есть:     --  Скажи-ка мне,  ваше благородие,  а знаешь ли  ты, что  я  живу  тутгораздо  дольше  тебя?  Знаешь  ли ты,  что в этом углу жил еще мой покойныйотец, и дед мой, и бабка, царство им небесное?     Я не поленился и перебрал всю семью, всех  назвал по именам, рассказал,где кто жил и где кто помер... Он выслушал, а когда я кончил, говорит:     -- Чудак ты, право, Тевль, и разговору у тебя не оберешься! Да что мне,--говорит он, -- толку  от  чвоих бабушек  и дедушек? Царство им небесное! Аты, Тевль, собирай свои манатки и фур-фур на Бердичев!     Это меня уж совсем взорвало:  мало того что  такую добрую весть принес,ты еще  издеваешься:  "Фур-фур на Бердичев!"  Дай-ка, думаю, хоть скажу ему,что на душе!     -- Ваше, --  говорю, --  благородие! Вот  уже сколько времени ты  у насначальником. Слыхал ли  ты когда-нибудь, чтобы  кто-либо из соседей на  меняжаловался, говорил бы, что Тевье его обокрал, или  ограбил, или обманул, илипопросту забрал что-нибудь? Расспроси-ка мужиков, не  жил ли я с ними всегдадуша в душу? А  сколько  раз я, бывало, ходил к тебе, господин начальник, закрестьян хлопотать, чтобы ты их не обижал?..

     Это  ему, видно,  не понравилось!  Встал,  раздавил папироску пальцами,швырнул ее и говорит:     -- Некогда мне  с  тобой  лясы точить,  пустыми разговорами заниматься.

Прибыла мне бумага, а остальное  меня не касается! Поди-ка вот  распишись! Авремени на  выезд  дают  тебе  три  дня,  чтобы  ты  мог  все  распродать  иприготовиться в путь-дорогу!     Увидев, что дело плохо, я говорю:     -- Три дня  даете  мне?  Дай вам бог за это три года жить в богатстве ичести.  Пусть  господь воздаст  вам сторицей за  добрую весть,  что принеслимне...

     Словом, всыпал ему по первое число, как Тевье умеет! В самом деле, чегомне  было  церемониться?  "Что  мне терять?"  -- подумал я. Конечно,  будь ямоложе лет  на двадцать хотя бы, будь жива моя  Голда,  будь я тот же Тевье,что прежде, я бы так скоро не сдался! Я боролся бы до крови! А теперь -- чтоуж? "Что  мы  и  что наша жизнь?" --  кто я и  что я? Мертвец, битый горшок,черепок негодный! "Ах ты, думаю, владыко небесный!  И чего это ты привязалсяк  Тевье? Почему бы тебе не поиграть когда-нибудь,  хотя  бы  шутки ради,  сБродским,  к  примеру,  или  с Ротшильдом?  Почему им никто не читает  главу"Изыди".  Им  бы это  больше кстати было!  Во-первых, они  бы  по-настоящемупочувствовали, что значит быть евреем, а во-вторых, пусть бы  и они увидали,что есть у нас всесильный бог..."     Однако все это пустые разговоры. С богом вступать в споры бесполезно, исоветов  у нас никто не спрашивает. Если он говорит: "Небо мое и земля моя",-- стало быть он хозяин и надо слушаться. Как бог скажет, так тому и быть!..

     Вошел я в дом и говорю своей дочери вдове:     --  Цейтл,  мы переезжаем в город. Пожили  в деревне и хватит. Переменаместа -- перемена счастья. Принимайся, -- говорю, -- за дело, начинай загодяготовиться  в путь -- собирай постель, самовар и прочую рухлядь, а  я  пойдухату продавать. Прибыла бумага, чтобы  мы очистили это  место и чтобы  черезтри дня нашего духу тут не было!     Услыхав такую весть, Цейтл как  расплачется, а детишки, на  мать глядя,тоже ни с того ни с  сего разревелись, и в доме поднялся стон и плач, как напохоронах. Я, конечно, рассердился и стал вымещать на дочери, бедняжке, все,что  накипело на  душе:  "Чего,  говорю,  вы  от меня  хотите?  Что  это  вырасхныкались так с бухты-барахты, как старый кантор в дни покаяния?  Один я,что ли,  у  господа бога? Единственный?  Мало ли евреев  сейчас из  деревеньвыгоняют?  Поди послушай,  что урядник  рассказывает!  Даже  твоя  Анатовка,которая до сих пор была  местечком, и  та, с божьей помощью,  деревней сталаради тамошних евреев,  чтоб их всех можно было выгнать оттуда... А если так,то чем же я хуже других?     Выкладываю  я все  это  ей,  моей  дочери,  но  ведь она  всего  толькоженщина...

     --  Куда, -- говорит она,  -- мы вдруг перебираться станем? Куда пойдемпристанища искать?     -- Глупая! --  отвечаю я. -- Когда бог явился  нашему праотцу Аврааму исказал ему: "Изыди из страны своей", -- Авраам не стал  спрашивать куда? Богсказал ему:  "В  страну, которую  я укажу  тебе..." А значит  это  -- на всечетыре стороны... Пойдем, куда глаза  глядят, куда  все  идут. Что  со всемибудет, то и со мной. А чем ты лучше  твоей сестры богачки Бейлки? Ей, видишьли, пристало торчать сейчас со своим Педоцуром в Америке и "делать жизнь", атебе  почему не пристало?  Слава  богу,  что у  нас еще есть  с чем с  местатрогаться.  Кое-что осталось  от прежнего, немножко  от скотины, которую  мыпродали,  за  хату сколько-нибудь  получим.  А  тут немножко,  там немножко:глядишь  -- полна плошка. И  то благо! Да если бы у нас даже ничего не было,все равно, -- говорю, -- нам лучше, чем Менделю Бейлису!     Словом, кое-как уговорил ее, чтоб  не  шибко упрямилась.  Втолковал ей,что раз урядник  пришел и  бумагу принес,  раз велят выезжать, то  нельзя жепоступать по-свински,  --  надо  уходить...  А  сам  отправился  на  деревнюулаживать дело  с хатой. Прихожу к Ивану  Поперило,  к старосте  то есть. Онхозяин  крепкий,  и  хата  моя  давно   ему  приглянулась!  Я  не  стал  емурассказывать, что, и как, и почему, а говорю прямо:     -- Да будет тебе известно, Иван-сердце, что покидаю я вас...

     -- Что так? -- спрашивает он.

     --  В  город, -- говорю, -- переезжаю. Хочу быть среди своих. Человек яне молодой, а вдруг, упаси бог, помирать придется...

     -- Что  ж ты, -- отвечает он, --  здесь помереть не можешь? Кто тебе недает.

     -- Спасибо, --  говорю, --  тебе здесь сподручнее помирать. А я лучше ксвоим пойду... Покупай, Иване, мою хату с  огородом. Другому не продал бы, атебе продам.

     -- А сколько ты за хату хочешь?     -- А сколько дашь?     Словом, пошел разговор: "Сколько хочешь?" -- "Сколько  дашь?"  -- сталиторговаться,  по рукам ударять, десяткой больше, десяткой меньше,  -- покудане столковались  насчет цены.  Взял  я у  него  приличный задаток, чтобы безотказу было, и  так вот  за один день распродал за бесценок, разумеется, всесвое  имущество, все в  золото  превратил  и пошел  нанимать подводу,  чтобызабрать оставшуюся рухлядь.

     Однако  послушайте,   что  с   Тевье  приключиться   может!  Вы  тольковнимательно слушайте, я вас долго не задержу, в двух словах передам.

     Прихожу  я перед отъездом  домой, а дома ничего уже нет -- разор! Стеныголые и кажется,  будто они слезами плачут.  На полу -- узлы, узлы, узлы! Наприпечке  кошка сидит,  как сирота,  печальная,  бедняжка, --  меня  даже засердце  взяло,  слезы  на глаза  навернулись...  Кабы  не  стыдился  дочери,поплакал  бы всласть... Что ни говорите, все-таки батьковщина!.. Вырос  тут,маялся  всю жизнь  и  вдруг,  пожалуйте, изыди! Говорите что хотите, но  этоочень больно! Однако Тевье -- не  женщина, сдерживаю  себя  и эдаким веселымтоном кричу дочь:     -- Поди-ка сюда, Цейтл, где ты там запропастилась?     Выходит она, Цейтл то есть, из соседней комнаты с красными  глазами,  сраспухшим носом. "Эге, думаю, дочка моя опять наревелась,  как баба в Судныйдень". С  этими женщинами, доложу я вам, -- сущая беда: чуть что --  плачут!Дешевые у них слезы...

     -- Глупая! -- говорю я. -- Чего  ты опять плачешь?  Посуди  сама, какаяразница между нами и Менделем Бейлисом...

     Но она и слушать не хочет.

     -- Отец, -- говорит, -- ты не знаешь, чего я плачу...

     -- Отлично, -- говорю, -- знаю! Почему бы мне не знать? Плачешь, потомучто жаль с домом расставаться... Ведь  ты здесь родилась, здесь выросла, ну,конечно, тебе больно! Поверь мне, не будь  я Тевье, будь я другой человек, ябы и сам целовал эти голые  стены  и пустые  полки... Я бы сам припал к этойземле... Мне, как  и  тебе,  каждую  пустяковину жаль. Глупенькая! Даже  воткошка, и та  сиротой на  припечке сидит. Бессловесное существо, животное,  аведь жаль ее, без хозяина остается...

     -- Положим, -- говорит Цейтл, -- есть еще кого пожалеть...

     -- Например?     --  Например?  Вот  мы  уезжаем  и  оставляем  здесь  одного  человека,одинокого как камень...

     Не понимаю, о ком она говорит, и обращаюсь к ней:     -- Что ты там болтаешь? О ком речь? Что за человек? Какой камень?     -- Отец, --  отвечает она, -- я не болтаю, я знаю, что говорю. Я говорюо нашей Хаве...

     Сказала  она  это  и,  клянусь  вам,  будто  кипятком ошпарила меня илиполеном по голове трахнула!     Накинулся я на нее и стал отчитывать:     --  Что это  вдруг ни с того  ни с  сего  о Хаве?  Ведь  я  сколько разговорил, чтобы имя Хавы не упоминалось!     Думаете, она оробела? Ничуть. Дочери Тевье -- с характером.

     -- Отец, -- говорит  она, -- ты только не сердись. Вспомни лучше, не тыли сам  сколько раз  говорил: в писании,  мол, сказано, что  человек  долженжалеть человека, как отец свое дитя...

     Слыхали? Я, конечно, вскипел и отчитал ее по заслугам:     -- О жалости ты  мне говоришь?  А  где была ее  жалость, когда  я,  каксобака, валялся  в  ногах у попа, будь  он проклят, умолял его,  а она, бытьможет, была тут же рядом в комнате и, может быть, слыхала каждое  слово? Илигде  была  ее жалость, когда покойная мать, царство ей  небесное, лежала вотздесь на полу, накрытая  черным? Где она была тогда? А ночи, --  говорю,  --которые я провел без сна?  А  боль, которая по сей день сжимает  мне сердце,когда я вспоминаю, что она с нами сделала, на кого нас променяла! Где же, --говорю, -- ее жалость ко мне?     И так у меня защемило сердце, что не могу больше  ни слова вымолвить...

Думаете, однако, что дочь Тевье не нашлась?     -- Ведь ты, --  сказала  она,  --  сам говоришь,  что человеку, которыйкается, даже сам бог прощает...

     --  Кается?  --  говорю я.  --  Слишком  поздно!  Веточка, что  однаждыоторвалась от  дерева,  должна засохнуть! Лист,  что упал,  должен сгнить. Ибольше не говори со мной об этом! Хватит!     Увидав,  что  словами ничего  не  поделаешь,  что  Тевье  уговорами  невозьмешь, она припала ко мне, стала руки целовать и говорить:     -- Отец! Пусть я умру здесь на месте,  если ты и на этот раз оттолкнешьее, как  тогда в лесу,  когда она  к тебе руки  протягивала, а  ты поворотиллошадь и удрал!     --  Да что ты, --  говорю, -- пристала ко мне? Что  за  напасть на  моюголову?

     Но она не отпускает, держит меня за руки и твердит свое:     --  Умереть мне на месте, если ты не простишь ее.  Ведь она  дочь тебе,так же как и я!     -- Чего ты от меня  хочешь? --  говорю. -- Не дочь  она мне больше! Онадавно уже умерла!..

     -- Нет! --  говорит Цейтл, -- она не умерла, она снова твоя дочь, как ибыла,  потому  что  с  первой  же  минуты,  как только она  узнала,  что насвыселяют, она себе сказала, что  выселяют  всех  нас, то есть и ее тоже. Гдемы,  -- так мне сама Хава сказала, -- там и она  будет. Наше  изгнание -- ееизгнание... И вот даже ее узел здесь...

     Говорит она  все  это, торопясь, одним  духом, слова сказать не дает  ипоказывает  мне  какой-то узел,  в  красный  платок завязанный... И  тут  жеоткрывает дверь во вторую комнату и зовет: "Хава!" Честное слово!  И что мнесказать вам,  дорогой друг? Совсем так,  как  у  вас  в книжках описывается:показывается в дверях Хава -- здоровая, крепкая, красивая, как  была, ничутьне изменилась, только  лицо  немного озабоченное и  глаза чуть подернуты.  Аголову держит прямо,  с  гордостью. Останавливается на  минутку,  смотрит наменя, а я на нее. Потом простирает ко мне обе руки и только одно слово можетвыговорить, одно-единственное слово и едва слышно:     -- Отец!

     Извините меня!  Как  вспомню,  так и сейчас слезы  глаза застилают.  Недумайте,  однако,  что  Тевье,  упаси  бог,  расплакался, слезам  волю  дал,глупости! То есть, конечно,  то, что я тогда  пережил  и перечувствовал, этосамо собой... Ведь и  вы отец и знаете не меньше моего, что значит жалость кдетям... Дитя, как бы оно ни провинилось, -- если прямо в душу к вам влезаети говорит: "Отец!" -- ну, скажите, можно его оттолкнуть? Попробуйте!.. Но, сдругой стороны, голова идет кругом, и на память приходит все то зло, что онамне причинила... Федька  Галаган... Поп... Мои слезы... Смерть Голды... Нет!Скажите  сами, разве можно все  это забыть? Как забыть? Но опять-таки родноедитя... "Как  отец  жалеет  детей  своих".  Разве можно человеку быть  такимжестоким,  если сам бог говорит о себе, что  он --  бог  всепрощающий! А темболее, если она раскаивается, хочет вернуться к своему отцу и к своему богу?Что скажете вы, пане Шолом-Алейхем? Ведь вы человек, который сочиняет книжкии  миру советы  подает, --  скажите сами,  как  должен был поступить  Тевье?Обнять ее как родную, расцеловать и сказать, как в молитве сказано: "Простилпо слову твоему"  -- иди ко  мне, ты  мое дитя? Или поворотить  дышло, как ясделал  когда-то, и сказать ей: "Иди подобру-поздорову, откуда пришла"? Нет,серьезно,  допустим,  что вы на  моем месте... Скажите  мне откровенно,  какдоброму другу: как бы вы поступили? А если не можете сказать сейчас, даю вамсрок, подумайте. А пока что надо идти: внуки ждут не дождутся деда. Надо вамсказать,  что  внуки еще в тысячу  раз дороже,  чем дети. "Чада  и  чада чадтвоих!" Шутка ли!     Будьте здоровы и не  взыщите, что заморочил вам  голову. Зато  будет  увас,  о  чем  писать.  А  если  даст бог  мы еще,  наверное,  встретимся. Досвидания! Всего хорошего!

         1914

ПРИМЕЧАНИЯ

 

     Серия  монологов,  объединенная  в  книге   "Тевье-молочник",  писаласьШолом-Алейхемом и печаталась в периодической  печати в  течение двадцати лет-- 1894 -- 1914 годы.

     Книга "Тевье-молочник" больше  всех других произведений  Шолом-Алейхемаизобилует цитатами из "священного писания", молитв и др.,  но это не потому,что Тевье  является  типом  начетника, а  потому,  что  через  своего  ТевьеШолом-Алейхем высмеивает, развенчивает начетников и начетничество.

     В   еврейском   оригинале   все   эти   цитаты   Тевье   произносит  надревнееврейском языке оригиналов библии,  талмуда или молитв и  переводит ихна  еврейский  язык (идиш) по-своему, то  есть искажая  их прямой  смысл, непотому, что он не понимает их действительное значение, а потому, что этим онхочет показать  несоответствие  между  "священным писанием" и действительнойжизнью.

     Нет смысла объяснять  все цитаты и их  искажения  читателю, так как этопонятно из контекста.

 

          "A3 НЕДОСТОЙНЫЙ". СЧАСТЬЕ ПРИВАЛИЛО!

     Написаны Шолом-Алейхемом  в  1894 году и  напечатаны впервые в сборнике"Дер Хойзфрайнд"  ("Друг дома"), историко-литературная книга, том четвертый,Варшава, 1895.

     В  своем  письме  от  26 сентября  1894  года  Шолом-Алейхем  пишет  М.

Спектору,  редактору-издателю сборника "Дер Хойзфрайнд":  "...Не  позже  чемчерез месяц,  а  именно 20  октября Вы,  с божьей помощью, получите  от меняобещанное произведение под  названием "Тевье-молочник  -- история о том, какон неожиданно разбогател,  рассказана самим Тевье  и изложена  слово в словоШолом-Алейхемом..."

     Пятидесятница -- еврейский религиозный праздник  -- пятидесятый день совторого дня пасхи. (Имеются ввиду праздник Шавуот и праздник Песах; отсчет -так называемый  отсчет Омера  -  ведется от дня после  первой ночи Песаха  -Лель-а-Седер,  7  недель,  49  дней,  и  на  50-й день  -  праздник  Шавуот.

Примечание Б.Бердичевского).

     ...дважды  по  восемнадцать...  -- Число восемнадцать и  кратные ему поеврейскому народному поверью считаются счастливыми числами, так как числовоезначение букв,  составляющих  древнееврейское  слово,  обозначающее "жизнь",равно восемнадцати.

     Коробочный сбор -- специальный налог  на "кошерное" мясо  (то есть мясоот  скота  или  птиц,  зарезанных  и  специально  приготовленных  по  законуеврейской  религии) при царизме.  Налог этот сдавался на  откуп,  и откупщиквыколачивал его  у  еврейского населения (в  особенности  страдала от  этогобеднота).

 

          ХИМЕРА

     Написано Шолом-Алейхемом и напечатано в 1899 году в еженедельнике  "ДерЮд" ("Еврей").

 

     ..."все суетятся", как  сказал царь Давид... -- Это  изречение взято избиблейской книги "Экклезиаст" и никакого отношения  к царю  Давиду не имеет;Тевье упоминает царя Давида для вящего авторитета.

     ...как  праотца  Авраама...  --  Приведенный  стих из  псалмов никакогоотношения к праотцу Аврааму не имеет (см. предыдущее примечание).

 

          НЫНЕШНИЕ ДЕТИ

     Написано Шолом-Алейхемом и  напечатано в 1899 году в еженедельнике "ДерЮд".

 

     "Аскакурдо  демасканто декурносе дефарсмахто..." -- бессмысленный наборвыдуманных слов, который по своему звучанию напоминает талмудическую фразу.

     Ежели  есть свинину,  то пусть  по  бороде  течет!  --  то  есть  ежелисогрешить, то по стоящему делу  (по закону  еврейской  религии  есть свининузапрещено).

 

          ГОДЛ

     Написано Шолом-Алейхемом и напечатано в  1904 году в ежедневной  газете"Дер Фрайнд". ("Друг").

 

     Раби (титул ученого)  Иоханав-Гасандлер (башмачник) -- один  из творцовталмуда, живший во II веке н. э.

     "Феферл" -- еврейский перевод слова "Перчик".

     "Радость и освобождение..." -- фраза  из  библейской  книги "Эсфирь", кталмуду,  мидрашу  (сборники   толкований  священного   писания,   притч   иназидательных сказаний) не имеет отношения.

     Раши -- комментарий к библии и талмуду.

     "Кущи"  --  осенний  еврейский  религиозный  праздник.  (Имеется  ввидупраздник Суккот.  Сукка - ритуальный шалаш, в котором евреи  живут  во времянедели праздника. Примечание Б.Бердичевского).

     В эту ночь на небе решается наша судьба. -- Религиозное суеверие, что вэту ночь подписывается на  небе решение  о судьбе каждого человека, согласнопостановлению, вынесенного о нем в недавно прошедшем  "Судном дне".  (Судныйдень  -   Йом  кипур   -   день  покаяния;  это  не  суеверие,   а  один  изосновополагающих  еврейских   праздников,  традиция   и   заповедь,  котораянеукоснительно   соблюдается   даже    неверующими    евреями.    ПримечаниеБ.Бердичевского).

 

          XАВА

     Написано Шолом-Алейхемом и  напечатано в 1906 году в еженедельнике "Досюдише фолк" ("Еврейский народ"), Вильна.

 

     "Берешит  бара  элогим..."  --  начальный  стих  библии:  "Вначале  богсотворил..."

          ШПРИНЦА

     Написано Шолом-Алейхемом и напечатано  в 1907 году в ежедневной  газете"Унзер лебн" ("Наша жизнь"), Варшава.

 

     Кишинев,  "коснетуция", погромы...  -- Имеются в виду:  кровавый погромпротив  евреев, учиненный царским правительством  в Кишиневе в  апреле  1903года,  "конституция" 1905 года, которую царское правительство вынуждено былодать для  успокоения  революционной бури, и ряд жестоких еврейских погромов,организованных  царским  правительством  в  1905  --  1906 годах при  помощиконтрреволюционных черносотенных банд.

     ...решили верхом  прокатиться? -- Тевье упрекает молодых  людей  в том,что они в  праздник ездят верхом,  так как  по закону  еврейской  религии посубботам и праздникам ездить куда-нибудь запрещено.

     Иов -- герой библейской книги под этим же названием, где рассказываетсяо том, как бог испытывал правоверность Иова, наслав на него разные напасти.

 

          ТЕВЬЕ ЕДЕТ В ПАЛЕСТИНУ

     Написано Шолом-Алейхемом и напечатано  в 1909  году в ежедневной газете"Дер Фрайнд" ("Друг").

 

     "Не гляди на сосуд"... -- талмудическое изречение.

     "Либо как детей, либо как рабов"... -- фраза из новогодней (в этот деньбог  творит суд над обитателями  земли)  молитвы, где в  дальнейшем сказано:"Если ты (бог) считаешь нас детьми, то сжалься, как отец  над детьми, а еслисчитаешь нас рабами, то  наши глаза обращены  к тебе, чтобы ты  сжалился наднами и оправдал нас по суду". Тевье толкует  эту  фразу по-своему. Но сейчасже  он по ассоциации говорит  о великом  боге милосердном... который  иногда"выкинет... такую штуку..."     ...нанял я  человека...  --  По  закону  еврейской религии,  в  течениеодиннадцати  месяцев  после смерти родителя сыновья должны  ежедневно  послекаждой  литургии  в  синагоге  читать  славословие  ("кадеш")  богу  в честьумершего.  В  случае  отсутствия мужского  потомства, принято  было наниматьнабожного человека для чтения этого славословия.

     ..."и прииде Аман"... --  Аман --  главный  злодей еврейского праздникаПурим, разоблаченный и повешенный по приказу вавилонского царя Ахашвероша закозни против евреев. Он  же --  главный враг  евреев  на  протяжении  многихвеков. Таким  образом, Тевье крайне  нелестно  высказывается о  своем свате.

(Примечание Б.Бердичевского).

     Поляков  --  крупный капиталист,  подрядчик по  строительству  железныхдорог того времени.

     Все  старые евреи едут  в  Палестину... --  У набожных евреев считалосьпочетным  богоугодным делом умереть  и быть похороненным  в  "святой земле",поэтому одинокие старики, при возможности, уезжали умирать в Палестину.

     "Стена  плача"  --  так   называются  остатки   одного  из  строений  вИерусалиме, которые по  еврейской религиозной традиции  считаются  "западнойстеной" иерусалимского храма, разрушенного римлянами в 70 году н. э.

     Питом и Рамзес -- древнеегипетские города, упоминаемые в библии.

     Падан-Арам -- местность, упоминаемая в библии.

     ...к  царице  Савской?  --  Царица  Савская  --  легендарная  личность,упоминаемая в библии.

     "Вот  оно  превосходство   человека  над   скотиной..."   --  Тевье  незаканчивает  этого библейского стиха,  чтобы подчеркнуть, что  скотина  (еголошадь) отличается от человека отсутствием языка.

 

          И3ЫДИ!

     Написано  Шолом-Алейхемом  и напечатано в 1914 году в журнале "Ди юдишевелт" ("Еврейский мир") -- литературно-общественный ежемесячник, Вильно.

 

     "Изыди" -- название  отдела Пятикнижия, который читается поздней осеньюВ этом отделе рассказывается, что бог сказал  патриарху Аврааму:  "Изыди  изстраны  своей, из  места  своего  рождения".  "Изыди"  --  по-древнееврейски"Лэх-лэхо", стало у евреев синонимом изгнаний и скитаний,     ...как наши предки в Египте...  -- По библейскому сказанию, израильтяне(предки  евреев)  подверглись в  древнем  Египте  порабощению и  подневольностроили там города, крепости и т. п.

     И "бысть во дни"  Бейлиса...-- Еврей Мендель  Бейлис  в  1911 году  былложно  обвинен царским  правительством  в ритуальном  убийстве христианскогомальчика   Андрея  Ющинского.  "Дело  Бейлиса"  (1911--1913)  вызвало   бурювозмущения во всей России, после чего Бейлис был оправдан.

Под  библией везде понимается Танах.

КОНЕЦ

1. Италия.

© Times of Ukraine

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

друк сторінки | верх сторінки | попередня сторінка

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Advertise with us | About us | Contact us

© Times of Ukraine®. All rights reserved

 

 

 

 

Реклама у нас | Про нас | Пишіть нам

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Independent information project

The Times of Ukraine

Незалежний інформаційний проект

The Times of Ukraine - "Таймс оф Юкрэйн"

- "Таймс оф Юкрейн" - "Часи України"

- "Времена Украины"

 

 

Times of Ukraine

 

 

When using materials of Times of Ukraine/Times of U in full or in part, the reference or the hyperlink to the Times of Ukraine/Times of U is obligatory. Not for commercial use. При повному або частковому використанні матеріалів Times of Ukraine посилання/активне посилання на проект обов'язкове